Маджара - Дмитрий Кунгурцев

потому что ведь молокососы орудовали. Менты сказали, если не найдут, кто, – этим, которые в законе, придется очень плохо. И они, конечно, нашли. Там их четверо оказалось, и Костян наш, который первый раз с этими пошел, он даже и не знал, куда идут, его пригласили, он и пошел, пошел, чтоб в компанию влиться, в коллективе новом друзей найти. Но потом он взял все-таки свою долю, вернее, ему сунули ее, на эти деньги и повел нас на концерт. Меня теперь от этой «Арии» просто воротит. Суд еще не скоро, все собирают материалы. Мы, конечно, пойдем с пацанами, да толку-то там от нас. Ужасно, когда такое происходит с твоим другом, а ты ничего сделать не можешь, просто совсем ничего. Валентин говорит, это рок. Колесо машины, которое зажевало сначала конец одежды, а потом всего человека. Мать его встретил – пьяная-распьяная идет. Остановилась, посмотрела на меня, головой покачала и ушла в свой подъезд. В нашей хижине тоскливо стало, вместе почти и не собираемся. Как-то зашел к Ваське, смотрю, а он Толкиена прячет; ты чего, говорю; чего-чего, нельзя, что ли, отвечает, детство вспоминаю (а самому тринадцать лет только), где-то теперь, говорит, наш Костя-Леголас, и, ей-богу, реветь собрался, только этого, думаю, не хватало, я ведь так, чего доброго, и сам с ним завою. «Ты мне это прекрати, – говорю, – выйдет Костя, никуда он не денется, эльфы, они знаешь какие живучие!..»

Наша белая утка, которая была старше девчонки и прожила у нас почти четыре года, погибла. У нас жил еще селезень с перламутровыми сине-зелеными перышками, которого купили ей в пару, он был веселый гуляка и все норовил отбиться от дома, убежать к соседским птицам, подраться с их петухом, поклевать чужого зерна. Утке то и дело приходилось заворачивать его: она клювом нагибала его змеиную шею к земле и в таком виде тащила по дороге к нашей калитке. В тот воскресный день утка вышла рано утром на дорогу и была сбита какой-то шальной машиной, с чего-то решившей заскочить в наш тихий переулок и мчавшейся на всей скорости. Мы завтракали, когда бабушка Варсеник сказала нам о случившемся. Выбегаем на дорогу: селезень сидит рядом с белым утиным трупом. Мама отдала мне погибшую утку, и мы с Васькой похоронили ее неподалеку от нашей хижины и на могиле посадили отросток белолистки, а селезень все сидел рядом с кровавым пятном на дороге, едет машина – он отойдет, пропустит чудовище и опять садится к пятну. Наверное, он справлял свою утиную тризну по подруге. После этого он перестал бродить где попало, а все сидел возле своей калитки, наверное, теперь, когда некому стало загонять его домой, ему и гулянки стали не в радость. Однажды, спустя уже месяц после смерти утки, я видел, как он нашел где-то белое перышко и долго таскал в клюве, не знаю, может быть, это было ее перышко, носило его где-то и занесло к нам каким-то неведомым ветром… Девчонке Валентин сказал про утку, что она улетела в теплые края. Он в своей угловой комнате писал по выходным диссертацию об эндемиках. Кроме живых насекомых и гадов ползучих, живших в его комнате, в ящиках его рабочего стола лежали насекомые засушенные: бабочки и жуки субтропиков, которых девчонка ужасно любила разглядывать и уже многих знала «в лицо». Я, впрочем, тоже был не прочь посмотреть коллекцию, но Валентин нас баловал не часто, боялся, что мы нашими грубыми руками что-нибудь попортим. Девчонке, как и отцу, тоже нравились все эти жучки-паучки, она любила наблюдать за ними, и никаких мышей и змей, в отличие от мамы, чуть что, норовившей завизжать, не боялась. У нас во дворе жила колхидская жаба – здоровая, как слон, с золотистой пупырчатой кожей, только, где ее дом, мы не знали, днем она пряталась и выходила только в темноте, Валентин с девчонкой каждый вечер ставили ей у крыльца блюдечко с молоком, кошек запирали дома – и жаба, не обращая на наблюдателей внимания, как котенок, лопала молоко. Девчонка просто верещала от восторга и, не сходя с места, объяснялась жабе в любви. Это не простая жаба, папа, говорила она, посмотри, какая у нее парчовая кожа, это жаба заколдованная, это жаба-царица – и она значительно смотрела на меня, – у папы уже есть мама-жена, ему царица ни к чему, а тебе, Сережа, жениться пора, это твоя жаба, – я как раз жевал яблоко и чуть не подавился, – да, да, видишь, как она на тебя жалобно смотрит, как будто просит, возьми меня, Сереженька, к себе в постельку. «Ну уж нет, – сказал я, – по-моему, эта жаба – мужик, король, и это она на тебя так жалобно смотрит, как будто просит, возьми-и меня, Виринея, к себе в постельку…» Эта идея девчонке пришлась по душе, и не успели мы глазом моргнуть, как она схватила жабу на руки, нам с Валентином стоило больших трудов уломать ее оставить животное на улице, в естественной среде обитания, как сказал Валентин.

Нас пригласили на свадьбу. Дядя Богос с тетей Леной выдают замуж свою старшую дочь, Карину, жениха зовут Карен, он чистейший армянин – и бабушка Варсеник просто счастлива, может, древняя кровь, разбавленная молодой русской кровью, и восстановится. Ей только одно не нравится: обе выданные ранее замуж внучки поселились вместе с мужьями тут, у них, не по правилам это, говорит она, с Кариной получалось то же самое: жених только начал строиться, своего дома у них пока нет. Два дня у соседей стучат молотками – делают навес на случай плохой погоды, а потом наступает суббота – день свадьбы. Я никогда еще не был на свадьбе – мама с Валентином расписались без лишнего шума, мы с бабушкой – тогда она еще жила с нами – были и свидетелями, и гостями, без девчонки, конечно, не обошлось, она присутствовала незримо: сидя у мамы в животе. Дорогу перегородили веревками, жених приехал с компанией друзей и родственников и стал требовать невесту, которую еще надо было выкупить. Дети, соседи, родственники, а особенно тамада, старались запросить как можно больше, – в конце концов жениху удалось откупиться от них энной суммой, состоящей из мелочи и купюр разного достоинства. Наша девчонка, торчавшая, конечно, в первых рядах продавцов, показала мне пригоршню монет, которую мама тут же забрала у нее, – это, мол, счастливые деньги, их надо припрятать. «На черный день», – пошутил Валентин. Наконец появилась невеста,