Маджара - Дмитрий Кунгурцев

Все наперечет. Мои прадедушки погибли на войне, поэтому пришлось смотреть по сторонам, чтоб найти не охваченного другими школьниками живого ветерана. Вернее, ветераншу. Неподалеку от нас, на отшибе, живет старуха Нина Портнягина, ей уже больше девяноста лет, но она бодрая такая, сама всюду ходит: и в магазин, и так, погулять. Вот мы с Серым ее и «нашли». Серый – это мой двоюродный брат и сосед: мы в одном доме живем, только на разных половинах (и Серый – почти что я, мы с ним с пеленок вместе). Я Серому и говорю про бабу Нину Портнягину, мол, давай ее найдем, пока другие не перехватили. А он ржет, мол, какая же она ветеранша?! А я ему: самая настоящая, она ж контуженая, а где ее контузило, если не на войне? Серый еще посопротивлялся немного, мол, ее ж показывать никому нельзя, на сцену не выведешь, в город на «Бессмертный полк» не повезешь, да она и не пойдет, испугается. Но я его уломал, говорю: «Это все дело десятое, это пускай они думают, что с ней делать, как ее показывать, куда вести, а наше дело маленькое, сказали: «Найди ветерана!» – вот мы и нашли. Все, короткий разговор». А то у нас опять неуд по поведению за год выходит: с найденным ветераном точно будет «хор.», а то и «отл.».

Серый долго вздыхал, что засмеют нас, и Лена заругается (он мать просто Леной зовет, ну и я вслед за ним).

– Про Лену я не подумал: в самом деле, неизвестно еще, что она скажет?!

Ладно. С Леной кое-как уладили, она, конечно, поморщилась, но ничего не сказала.

Вот мы с Серым надели чистые рубахи и отправились к бабе Нине Портнягиной, чтоб дать ей знать, что она теперь наша персональная ветеранша, что мы ее нашли и застолбили, и чтоб других школьников гнала со двора (а она это умеет). Правда, Серый опасался, что она и нас погонит, но я купил чипсов, чтоб угостить ее, авось что и выйдет, продавщица в лавке говорила, что она чипсы тоннами покупает.

Летом мы мимо ее домика по сто раз пробегали: он стоит на спуске к водопаду (до моря еще доехать надо, а водопад – вот он, под носом). Домик-то примечательный, похож на вигвам, оттого, что со всех сторон под крышу обставлен кольями: не видать ни окон, ни дверей. Не дом, а избушка Бабы Яги, разве только без курьих ножек. И там, в вигвамной темноте, сидит она, баба Нина. Даже телевизора у нее нет, чтоб смотреть «Давай поженимся!», как все старухи делают. Потому что свет она проводить отказалась, чтоб не платить электросетям, и водопровода у нее нет: по воду ходит на ручей, и печка, говорят, плохонькая у ней совсем, вот-вот развалится. Топила бабушка чем попало: стружки на пилораме собирала, опилки, обрезки от досок тащила потихоньку Один раз я видел, как дядя Петя Бронзов застукал ее с большим обрезком от стропила. Положи, говорит, где взяла. Она, ни слова не говоря, положила и сразу ушла. И, только поднявшись на дорогу, повернулась к нам и, с высоты дороги глядя на пилораму, на дядю Петю, смачно плюнула в нашу сторону.

Что она там делает в темноте, думал я. И что вообще можно делать в темноте? Даже читать нельзя. Разве только вспоминать. А о чем она вспоминает? И как это происходит? Что она, так вот сидит посреди дома и целыми днями думает? Мне представлялось, что сидит баба Нина на толстом круглом чурбаке, сверху гладком, будто отполированном, потому что садятся на него (и встают тоже) уже много-много лет.

Вообще-то мы с Серым боялись бабу Нину, когда были маленькими. Еще в прошлом году боялись. Играешь в ножички, никому не мешаешь, или куришь потихоньку, сидишь уж в таком укромном уголке – ни один взрослый не отыщет, и тут на тебе: является, да так тихо подкрадется. Мы скорей ножичек в карман (или сигарету за спину) и сидим как ни в чем не бывало, да только ее наши ножички, сигареты или даже карты (мы в дурака с Серым дулись) ничуть не волновали. Стоит она над нами: седая, лохматая, в мужском пиджаке (рукава подвернуты до локтей, потому что лето, жарко же), глаза стылые, сердитые, зрачок точечный совсем, и носом швыркает, как будто у нее грипп и сильнейший насморк, только это не насморк, это у нее после контузии: носом дернет – и верхняя губа, и ямка под носом, и нос – все набок перекосится, так что, где был анфас, там теперь профиль, причем безо всякого поворота шеи.

– Ребяты, – говорит баба Нина, – на водопад нынче ни ногой: что там делается! Гляжу на небо – глазам своим не верю: парашюты, парашюты, да столько много! И люди на стропах висят. Десант там высадился, на водопаде. Автоматчики. Не ходите туда, ребяты, не надо.

Мы, конечно, ржем, не верим. А все ж таки страшно: кто его знает, вон что в мире-то делается, а вдруг и у нас началось?! Мало ли: из Турции али с Украины привет прислали. А то и НАТО забаловало.

А то подойдет к продавщице и рассказывает:

– Оля, там мимо моего дома танки едут. Целая колонна. Ты уж сообщи куда следует. А то у меня и мобильника нет. А ты позвони, позвони.

Продавщица делает вид, что звонит, – и баба Нина успокаивается, тихо-мирно отправляется домой. Мы как-то подслушали их разговор и побежали следом, темно уже было, совы ухают, светлячок нет-нет промелькнет, как трассирующая пуля, а танков нет. Мы, дураки, кричим:

– Баба Нина, а где ж танки-то?

– А проехали уже, наши их задержат, гранатами забросают. Ничего, ребяты, не боитесь.

А то еще моей маме сообщила, что на водопаде подводная лодка, – а там заводь такая мелкая, что дядя Вася Каландов (он двух метров росту) стоит, о дно опираясь руками: вот она его за подводную лодку и приняла. Долго бегала, сзывала народ поглядеть на подводную лодку. Его после так и прозвали: Вася-Подводная Лодка. Ну, удружила мне Портнягина, ругался.

Мы ее боялись еще в прошлом году, а в этом она стала нас бояться. Она ведь больших пацанов не больно жалует.

Лет пять, что ли, назад тинейджеры сельские то ли напились, то ли наширялись – Шура-Шницель заводилой – и стекла у ней в доме побили. Шура говорил потом, по дурости, мол, скучно было, возвращались с водопада, тут Портнягиной дом на пути, че-то ржака напала,