Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова
Макар Свирепый был путешественником и изобретателем, от имени которого детям рассказывали о географии, физике, биологии и событиях истории.
В редакции был изобретён особый метод подачи материала: нельзя было говорить ни о чём в лоб, а надо было всегда искать и находить то, что сами дети называли “подходом” и что особенно ценили. Для такого метода Тамара Григорьевна Габбе придумала рабочий термин – смешное и милое слово “фольтик”. Никто, в том числе и она сама, не мог дать ему научного объяснения – да оно и не требовалось. Слово было сугубо редакционным, употреблялось в узком кругу, где все прекрасно понимали его смысл. Шварц был доверху набит этими “фольтиками”, возникавшими как результат редакционной игры.
Атмосфера, в которой существовала редакция, – непрерывная импровизация, весёлый карнавал, где всё сочинялось прямо с колёс, – безусловно, была заслугой Маршака. Но главным мотором журналов “Чиж” и “Ёж” стала игра Шварца и Олейникова, в которую радостно включились обэриуты.
Все смолкают, когда в комнату входят, учтиво раскланиваясь, двое, всегда появляющиеся вместе: ответственный редактор журнала “Чиж” Николай Макарович Олейников и один из редакторов журнала “Ёж” – Евгений Львович Шварц… Говорят эти двое всегда тихими голосами, лица у них невозмутимые, но все знают: раз явились Шварц и Олейников – сейчас начнётся смех. Недаром и наружностью Олейников напоминает известный портрет Козьмы Пруткова.
– Евгений Львович создал произведение огромной впечатляющей силы, – с важностью произносит Олейников. – Оно едино в трёх жанрах: это сатира, ода, а быть может, отчасти и басня.
– Один зоил
Коров доил
И рассуждал над молоком угрюмо, —
начинает Шварц, и комната сразу отзывается смехом; милостиво улыбается Заболоцкий, а Юра Владимиров – тот так и покатывается со смеху. Но тонкие губы и жёлтые глаза баснописца остаются серьезными.
– Один зоил
Коров доил
И рассуждал над молоком угрюмо:
Я детскую литературу не люблю,
Я детскую литературу погублю,
Без крика и без шума.
Но вдруг корова дерзкого – в висок,
И пал бедняга, как свинца кусок.
Зоил восстановил против себя натуру,
Ругая детскую литературу…
Олейников и Шварц, сохраняя полную серьёзность, раскланиваются перед слушателями. В эту минуту входит Маршак. Ему заново читают басню (она же сатира и ода), и он смеётся так неудержимо, что вынужден снять очки и протереть залитые слезами стекла.
– Давайте работать! – говорит он, очнувшись от смеха, и говорит с такой нетерпеливой энергией, что кажется, не только люди мгновенно поворачиваются к нему, но и бумаги сейчас сами полетят ему в руки [37].
Исай Рахтанов объяснял появление в одном месте таких особенных людей эффектом внезапности, когда у всех на глазах происходил разрыв поведенческих стереотипов:
Всё самое интересное собиралось в редакционной комнате, где всегда было как-то необыкновенно занятно, где каждый мог проявить себя с самой неожиданной стороны. Неожиданность тогда ценилась превыше всего. Если человек приходил с чем-то своим, непохожим на то, что уже было у соседа, не позаимствованным у кого-то, его сразу же, безо всяких анкет, принимали в весёлое братство [38].
Когда в 1930 году начал выходить журнал “Чиж” для маленьких, в первом номере Маршак и Хармс написали очень популярную песню о весёлых чижах. Они посвятили её ленинградскому детдому.
Жили в квартире
Сорок четыре
Сорок четыре весёлых чижа:
Чиж – судомойка,
Чиж – поломойка,
Чиж – огородник,
Чиж – водовоз,
Чиж за кухарку,
Чиж за хозяйку,
Чиж на посылках,
Чиж – трубочист.
В детдоме это разучили и уже пели, когда в редакцию зашел Хармс, – вспоминал Рахманов. – Встретил его Олейников, чем-то очень озабоченный, так, по крайней мере, показалось Хармсу.
– Ничего не слыхали, Даниил Иванович? – спросил редактор.
Нет, конечно, Хармс, как всегда, ни о чём не знал, тем более что весь последующий спектакль был начисто подготовлен самим Олейниковым, любившим такие мизансцены. В особенности легко было ставить их для Хармса, жившего отшельником на Надеждинской улице, в большой комнате с постоянно плотно зашторенными и не пропускавшими дневного света окнами.
– Беда! – совершенно серьёзно и в то же время с усмешкой продолжал Николай Макарович. – Ваши чижи-то… заболели. И знаете чем? Вот послушайте.
И он прочитал свою пародию:
Жили в квартире
Сорок четыре
Сорок четыре
Тщедушных чижа:
Чиж-алкоголик,
Чиж-параноик,
Чиж-шизофреник,
Чиж-симулянт.
Чиж-паралитик,
Чиж-сифилитик,
Чиж-маразматик,
Чиж-идиот [39].
В подобных злых пародиях проявлялось другое лицо Николая Олейникова. Он был способен на жестокие розыгрыши по отношению к своим друзьям. Мог унизить любого язвительными шутками.
“Шутил он спокойно, деловито, словно открывая что-то новое, важное. И в его голубоватых глазах – ни смешинки, ни задоринки – холодная непроницаемость” [40].
“Это был человек демонический, – написал Шварц о своем погибшем друге уже в 50-е годы. – Он был умён, силён, а главное – страстен. Со страстью он любил дело, друзей, женщин и – по роковой сущности страсти – так же сильно трезвел и ненавидел, как только что любил. И обвинял в своей трезвости дело, друга, женщину. Мало сказать – обвинял: безжалостно и непристойно глумился над ними. И в состоянии трезвости находился он много дольше, чем в состоянии любви или восторга. И был поэтому могучим разрушителем. И в страсти и трезвости своей был он заразителен. И ничего не прощал… Был он в тот период своей жизни особенно зол: огромное его дарование не находило применения. Нет, не то: не находило выражения. То, что делал Маршак, казалось Олейникову поддел-кой, эрзацем. А Борис (Житков) со своим анархическим, российским недоверием к действию видел в самых естественных поступках своего недавнего друга (Маршака) измену, хитрость, непоследовательность. И Олейников всячески поддерживал эти сомнения и подозрения. Но только за глаза. Прямой ссоры с Маршаком так и не произошло ни у того
