Встречь солнцу. Рассказы об истории Сибири - Михаил Николаевич Щукин

выкатить пушки, запасти порох, ядра, а в довесок к боевому снаряжению забрал все деньги до единой копейки из Нерчинского казначейства и отправился в поход на Иркутск, объявив своим неприятелем губернатора Немцова. Вино по дороге лилось рекой, в деревнях Нарышкин приказывал звонить в колокола и палить из пушек. В походе же он вербовал всех желающих в «красный гусарский полк», а расплачивался с новоявленными «гусарами» все теми же казенными деньгами, дармовой выпивкой, сукном и прочим. У встречных купцов, которые ехали со своим товаром и по несчастью попадали на глаза Нарышкину, товары сразу же изымались, а взамен Василий Васильевич вручал расписки за собственной подписью. Поэтому недостатка ни в чем не было: чай и сахар в котлы валили пудами.

Наконец «войско» докатилось до Верхнеудинска, где Нарышкин потребовал, чтобы ему выдали все деньги, имеющиеся в наличности в местном казначействе, устрашая чиновников, что делает все это по указанию самой императрицы. Но чиновники, донельзя удивленные всеми выходками Нарышкина, высокопарным его словам не вняли и начальника Нерчинских заводов арестовали, отправили в Иркутск, а уже оттуда – в Петербург. Там долго разбирали «дело» и наконец сочинили указ, согласно которому для наведения порядка на Нерчинских заводах все бразды правления передавались иркутскому губернатору Немцову. Оценить этот указ можно лишь народной присказкой: поменяли шило на мыло.

Немцов был нисколько не лучше Нарышкина. Он завел тесное знакомство с известным разбойником Гондюхиным, потворствовал ему в грабежах. Затем собрал особую команду, якобы для соблюдения порядка, которая подчинялась только ему. Очень скоро иркутяне стали бояться этой команды больше, чем разбойника Гондюхина: губернаторские «опричники» пьянствовали, буйствовали на улицах и не чурались вытряхнуть случайного прохожего из поглянувшейся шубы, а заодно и отобрать кошелек…

Через два года после ареста Нарышкина пришлось снимать с губернаторского поста и Немцова.

Все эти выходки сибирских начальников свидетельствуют лишь об одном: пользуясь отсутствием постоянного и строгого контроля из столицы, глупый или жадный чиновник, обладая всей полнотой власти и практически никому не подчиняясь, мог творить что угодно. Жалобам, которые тайком, всякими окольными путями доставлялись в столицу, никто не верил, и всерьез их не воспринимали.

Но иногда бывали и проблески. Селифонтов, один из столичных ревизоров, отправленных в Иркутскую губернию, писал после ревизии, что губерния находится «в таком бедном положении, что на нее без слез взирать невозможно». Казалось бы, после такой правдивой оценки состояния дел должны приниматься крутые меры, однако все получилось как раз наоборот. В 1803 году было восстановлено сибирское генерал-губернаторство и на пост генерал-губернатора назначили Селифонтова. По указу ему были даны такие полномочия, которые и не снились его предшественникам: он, например, мог не только снимать с должности и предавать суду чиновников, но и ссылать их в самые глухие и гиблые места. К слову сказать, в том указе особо подчеркивалось, что нужно искоренить в сибирских людях «дух ябеды».

Поэтому неудивительно, что с приездом Селифонтова в Сибирь, как писал иркутский летописец, «все пало ниц и безмолствовало».

И что же Селифонтов, еще недавно со слезой писавший о бедственном положении сибирских дел? Обратимся к исследователю Сибири Вагину и процитируем: «…он (Селифонтов. – М. Щ.) не оправдал высокого доверия, какое ему было оказано. Он был умный, но слабый правитель. В его время были введены некоторые действительно полезные общие меры: учреждена Томская губерния, сокращено число присутственных мест… учреждены в Иркутской губернии казенные запасные магазины. Но эти меры послужили только источником новых доходов любимцев генерал-губернатора. Делами в его время управляли: фаворитка его Бойе (жену свою он оставил в Тобольске), дочь ее – фаворитка сына Селифонтова, и управитель его канцелярии Вакулин. Порядки остались прежние и взяточничество развилось в высшей степени…»

В конце концов сняли с поста и Селифонтова, запретив ему въезд в обе столицы.

Место Селифонтова занял тайный советник Пестель, назначив иркутским губернатором расторопного почтамтского чиновника Трескина, которому дал полную волю в его действиях. Пестель «царствовал» целых 14 лет, и это время, пожалуй, можно считать самым мрачным в сибирской истории. Злой и себялюбивый Пестель, чтобы обезопасить себя, объявил самую жестокую войну жалобщикам. Всякая почта, отправлявшаяся в Петербург, перехватывалась, прочитывалась и уничтожалась, а сам жалобщик подвергался преследованиям. Таким образом, в столице получали только те сведения, какие были угодны Пестелю. Точно также поступал в Иркутске и его ставленник Трескин. Взятки, притеснения, доносы – все расцветало буйным цветом. Сибирь, как писал историк Н. Ядринцев, была полностью отрезана от правосудия.

Конечно, лучшие люди Иркутска, да и всей Сибири не могли смириться с самодурством и воровством своих начальников. Они, как умели, боролись с произволом и все-таки смогли, потратив на это немало лет, достучаться до самых высоких столичных дверей. И там услышали вопли и стенания, долетевшие из-за Урала. В Сибирь был отправлен умный и честный человек, настоящий государственный деятель М. М. Сперанский. С его именем и связано множество добрых и благих дел.

«Стоит здесь поворотным столбом…»

емеро ребятишек, мал-мала меньше, было у иркутского мещанина Саламатова. Такую ораву и в доброе время прокормить непросто, а в лихую годину – тем паче. Вот для Саламатова и наступила такая година, самая что ни на есть черная и тяжкая: местные власти поборами и притеснениями вконец его разорили – хоть ступай на паперть вместе с чадами и пой Лазаря да проси милостыню.

Впрочем, в Иркутске, да и во всей Сибири, Саламатов был не один такой горемыка. Многие жители стоном стонали от самодурства и жадности сибирских правителей, которые не знали удержу в самоуправстве. Так получалось: местное начальство всегда рядом и на расправу скорое, а до столицы российской – ой как далеко, да и не слышат там жалоб сибирских, еще и ябедами сибиряков называют. А уж коли проведают на месте, кто жалобу сочинял, – со свету сживут.

Но Саламатову, видно, нечего было терять, и он решил, как всегда решает русский человек, доведенный до крайности: либо пан, либо пропал. Решил он сам отправиться в Петербург. Рисковой своей задумкой поделился с иркутским купцом Трапезниковым, который, как и другие купцы, тоже немало претерпел от губернатора Пестеля и его наместника Трескина. Задумку мещанина Трапезников поддержал немедленно и деятельно. Помог написать обстоятельную жалобу, где все преступления чиновников были подробно перечислены. И о принудительных закупках хлеба говорилось, и о продаже его по высоким ценам, а еще: что крестьянских девок за поселенцев замуж насильно отдают, что за деньги, собранные с благотворительной целью,