Корни и ветви. Из дневников последних лет - Иван Петрович Шамякин
— Что? Маша! Что случилось?
— Коля погиб.
— Где? Как?
— Не знаю. Алеша позвонил Наташе.
И я тогда испугался за другого человека — за Ольгу. Она была во дворе и ничего не знала. Она им заменила мать. Она вырастила их. Они были меньшими в семье — Клава и Коля. И вот беспощадная смерть первыми забрала именно младших.
— Маша! Держись! Думай об Ольге!
Ольга, конечно, потеряла сознание, услышав эту страшную весть.
Я тут же позвонил в гараж. К счастью, шофер, еще не ушел домой — мыл машину. В девять вечера выехали. Всю дорогу до Жлобина лил сильный дождь. С нами поехал Аркадий — Клавин муж. Поздней ночью были в Терюхе. Ольга много раз в дороге с надеждой говорила: «А может,— не смерть. Может,— в больнице?»
В хате — темно, и она, почувствовал я, на мгновение обрадовалась: жив, если жена и дети спят... Нет, не спали. Малышей чуть уложили, потому и не включили свет.
И была страшная правда: Коли нет. И мне завыть хотелось — от нелепости его смерти. Войну прошел. Трижды ранен. Сорок лет прожил с пробитой головой, без глаза... На темени черепные кости так и не срослись: если присмотреться, можно было увидеть, как пульсирует место ранения... Однако человек обладал удивительно ясным разумом. И трудился. Да как трудился! До последнего дня. До последнего дыхания. Всем хотел помочь. И помогая — погиб.
Умер родной брат его жены — учитель Михаил Игнатьевич Горленко. В Гомеле, в больнице. После операции на желудке. Коля вместе с Надей поехал за Сож, в ее родную деревню Шарпиловку, на похороны. Пришли в хату покойника, а там только собираются ехать в Гомель за телом Михаила. Говорят, Николая отговаривали: пусть едут те, кто помоложе. Но он не мог не помочь в беде — тем более что ехала сама вдова.
Возвращались обратно по новой заречной дороге; прежде шарпиловцы ездили через Терюху и переправлялись на пароме.
Трое мужчин сидели в кузове, где стоял гроб. Сидели на скамеечке возле кабины, держали венки. Николай — крайний слева.
Я беседовал с этими двумя свидетелями, его свояками. Ни один из них не усмотрел, как всё случилось, не понимали, что за причина подняла его. Один считал, что у Николая слетела фуражка и он резко повернулся, чтобы поймать ее, Второй объяснял, что он приподнялся, чтобы достать из кармана сигареты — курцом он был заядлым.
В одно мгновение человек на ходу оказался за бортом машины. Хотя скорость была небольшая — въезжали в село,— но ударился он со страшной силой и смерть наступила мгновенно.
Тяжелее всех переживала Ольга Филатовна. Она сутки не отходила от гроба. Она гладила его руки, целовала разбитую голову. По дороге на кладбище теряла сознание. Но дошла. Выдержала.
С вечера и всю ночь старые женщины читали у гроба псалмы.
«Может, не надо? — несмело сказал я Маше.— Коммунист...»
«Ваня, это не ему надо. Ольге, Наде... Это хоть как-то утешает. Целую ночь будем сидеть».
На похоронах играл оркестр и произносились торопливые речи над могилой. И мне стало обидно: как мало и неумело говорят о таком Человеке — Солдате, Труженике! На поминках я сам попробовал сказать, но у меня получилось бледно и сухо. Трудно говорить по такому случаю.
Накануне похорон сидели мы возле хаты с его фронтовым другом, инвалидом, одноногим Петром Казимировым. Война, фронт породнили двух солдат очень крепко. Вся Терюха знала: более верных друзей, чем Филатович и Казимиров, нет. Николая называли по отчеству: Кротовых много, а Филатович один. Было в этом особое уважение к человеку, которого любили за правдивость, честность, доброту.
Хотел я разговорить Казимирова: пусть расскажет что-нибудь.
— Вы все время были вместе? В одном взводе?
Ответил он неожиданно:
— Петрович, а знаете что? Погиб же Филатович возле той переправы, где нас в первый раз ранило. Там, возле Бабовичей, мы переправлялись...
Вон что вспомнил фронтовик у гроба друга! Вон о чем думал!
Я понимал его долгое молчание. Понимал: мне тоже лучше, помолчать.
Ольга хотела остаться там, в Терюхе, злилась, когда мы с Машей уговаривали ее поехать вместе с нами обратно в Минск. Мы знали, что она изо дня в день сидела бы возле могилы — извелась бы.
На подъезде к Минску она как будто согласилась с нами:
— А может, и правда с детьми мне легче будет.
С внучками нашими — Машей и Славяной. С внуком Алешей, которого вырастила с той же любовью, с какой поднимала на ноги сестер своих и брата.
А я думал там, в Терюхе, и думаю тут, дома: а не в момент ли смерти Николая появилось у меня желание найти эти прошлогодние записи — портрет семьи тружеников и человеколюбов?
Вечная память тебе, наш дорогой человек!
Авторизованный перевод с белорусского Геннадия БУБНОВА.
