Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова
Вторая пара – Трактирщик Эмиль и его Эмилия, разлучённые на двадцать лет нелепой обидой и гордостью. Они должны были быть вместе, но не смогли. Их история – предостережение для главных героев. В любви нельзя подчиняться внезапным приступам ревности и гнева, они разрушительны. Но, увы, этот урок для молодых возлюбленных оказывается бесполезен.
И наконец, юная пара – Принцесса и Медведь. Юноша, которого Волшебник сделал человеком, должен вновь стать зверем, как только его полюбит и поцелует Принцесса. Это – приговор.
Любовь юных героев проходит три стадии. Сначала – пылкая влюблённость, слепая, восторженная. Затем – отторжение, обида, взаимное непонимание. Каждое слово, каждый поступок друг друга они истолковывают в негативном ключе. Но затем наступает финал, возникает понимание, что ради любви они могут пожертвовать всем. Что жизнь – это и есть любовь. Принцесса принимает возлюбленного таким, какой он есть. Медведь принимает свою судьбу и перестаёт бояться страшного финала. Они перестают торговаться с жизнью и смертью. Они – взрослеют. И отдаются любви без остатка.
Мысль пьесы проста и сложна одновременно: Любовь – чудо, неподвластное даже волшебнику.
– Ваше величество, ну, посудите сами, ради чего идти на смерть? Ради выдумки, предрассудка, ради пустого места?
– Ради любви!
– Нищие, безоружные люди сбрасывают королей с престола из-за любви к ближнему. Из-за любви к Родине солдаты попирают смерть ногами, и та бежит без оглядки. Мудрецы поднимаются в небо и бросаются в самый ад из-за любви к истине. А что сделал ты из-за любви к девушке?
– Я отказался от неё.
Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придёт конец.
Слава безумцам, которые живут себе, как будто бы они бессмертны.
Шварц в “Обыкновенном чуде” иронично развенчивает образ художника как Творца с абсолютной властью над реальностью. В финале Волшебник, предвидя смерть своей возлюбленной, прощается с ней, зная, что она умрёт, а он – нет. И он не в силах это изменить:
– А вдруг и ты не умрёшь, а превратишься в плющ, да и обовьёшься вокруг меня, дурака. Ха-ха-ха! (Плачет.) А я, дурак, обращусь в дуб. Честное слово. С меня это станется. Вот никто и не умрёт из нас, и всё кончится благополучно.
И наконец, в финале Волшебник потрясён тем, что видит: настоящее чудо случилось помимо его воли. А зритель слышит слова, которые не вошли в экранизацию пьесы режиссёра Марка Захарова:
ХОЗЯИН. Глядите! Чудо, чудо! Он остался человеком! (Отдалённый, очень печальный, постепенно замирающий звук бубенчиков.)
Ха-ха-ха! Слышите? Смерть уезжает на своей белой лошадёнке, удирает несолоно хлебавши! Чудо, чудо! Принцесса поцеловала его – и он остался человеком, и смерть отступила от счастливых влюблённых.
ОХОТНИК. Но я видел, видел, как он превратился в медведя!
ХОЗЯИН. Ну, может быть, на несколько секунд, – со всяким это может случиться в подобных обстоятельствах. А потом что? Гляди: это человек, человек идёт по дорожке со своей невестой и разговаривает с ней тихонько. Любовь так переплавила его, что не стать ему больше медведем. Просто прелесть, что я за дурак. Ха-ха-ха! Нет уж, извини, жена, но я сейчас же, сейчас же начну творить чудеса, чтобы не лопнуть от избытка сил. <…>
Мы верим, верим. Любите, любите друг друга, да и всех нас заодно, не остывайте, не отступайте – и вы будете так счастливы, что это просто чудо!
Она оставалась таинственной, оставалась женщиной, сколько бы ни жили мы вместе…
Пьеса “Обыкновенное чудо” посвящена жене Шварца Екатерине Ивановне, отношения с которой он продолжал осмыслять всю жизнь. Не будь этой любви – вряд ли он смог бы написать нечто подобное. В дневниках он постоянно пытается приблизиться к самому главному в своей жизни – к Катюше, но далеко не всегда находит для этого нужные слова.
В 1947 году, когда он размышляет о главных жизненных опорах, он начинает именно с Дома, с жены: “Дом. Здесь – основа Катюша. Бог послал мне настоящую жену, которую до того не отделяю от самого себя, что не умею написать о ней, как следовало бы. Благодаря Катюше, где бы мы ни жили – в страшной ли комнате в Кирове, на даче ли, в своей ли квартире, – всё чудом преображается, превращается в дом.
Помню комнату, которую получили мы вначале в Кирове. Страшная, закопчённая, лёд на окне, две печки. Топятся они от нас, а нагревают соседние комнаты. И через день комнату узнать нельзя было. Переставила Катя шкаф, повесила какие-то занавески на окнах, вязаное гарусное одеяло на стену. Ещё два-три колдовства – и пришёл к нам, измученным блокадой, еле живым, толстенький, недобрый, живущий в европейски удобном исполкомовском доме Н. Н. Никитин. Посмотрел и сказал угрюмо: ‘Ну, ты в рубашке родился, – какую комнату отхватил’, – чем привёл в ярость свидетельницу этого разговора Сарру Лебедеву.
И в письме к Ольге Форш Никитин написал, что в Киров приехал Шварц и получил замечательную комнату с коврами.
Но дело не только в этом. Именно узнав Катю, я понял щедрость, с какой природа оделила любовью некоторых женщин.
…И этого мало. У неё особый дар понимания – я ей читаю всё, что пишу, и слежу, нравится или нет, и всегда она права, хоть и ничем не похожа на литературных дам. Даже языком их владеть никогда не умела.
Ужасно трудно писать о близком. Она очень хороша собой и следит за собой, как и подобает женщине. Нет больше сил писать о ней, так похоже и непохоже. Бог дал мне в жёны женщину.
Прожили мы вместе вот уже восемнадцать лет. И до сих пор мне не стыдно читать письма, которые я писал ей в начале нашего знакомства.
Ну и довольно об этом. Так близко о себе всё равно писать не научусь.
Итак, дома я спокоен, дом помогает работать, и самое путаное и тревожное существо в нашем доме – это я сам”.
Катерина Ивановна, Катя Зильбер (Обух в девичестве), как уже говорилось, никогда не была открытым человеком и не любила многолюдных компаний. С семьёй Кавериных, в которой она прожила несколько лет, близких отношений не
