Призвание - И. ?. Григорьев
Навстречу бросается Женька, глядя на раскрасневшееся лицо подруги, спрашивает:
— Опять с ветром спорила?
Одними глазами, чуть влажными от слез, набежавших непрошено, Нина кивает:
— Спорила.
Нине Лашкуль 22 года. У нее тонкие прямые брови, открытые карие глаза. Ни одной броской черты — все просто и скромно. И вся она как на ладони. На виду у всех росла, всем запомнилась.
Когда Нина впервые вышла на работу, бригадир, осмотрев ее с головы до ног, сказал:
— Мала еще. Сколько лет?
— Пятнадцать.
— Мать будет присматривать?
— Будет.
— Не испугаешься телят?
— Нет.
— Смотри, чтоб не разбежались. Ростом что-то ты не вышла.
…Прошло полтора года. И вот бежит Нина домой, как говорят, на одной ноге.
— Мама, смотри!
— Что это?
— Грамота.
— За что?
— За телят.
— Мои лучше всех. Сегодня им смотр устроили. Показала их и простилась.
— На выпаса погнали?
— Да. Чем сейчас займусь, не знаю.
— Подменной побудешь. Взялась работать — не приучайся бегать с одного места на другое.
Через некоторое время Нина получила группу в тринадцать коров.
Группа была старая. Но за три года дали ее коровы немалую прибавку в надое молока. Подружилась она с животными. Так и говорила всем: «мои друзья».
И тут пригнали нетелей. Больших, немного диковатых.
Бригадир сказал:
— Телки отборные. Им нужны хорошие руки.
Старые доярки не согласились их брать:
— Хлопот много да и не хочется своих коров раздавать. Растили их, а кому-то достанутся.
Бригадир предложил:
— Бери, Нина. Тебе все равно менять коров.
— Возьму.
Бригадир посмотрел ей в глаза.
— Вижу, радуешься. Душа поет. Возни с ними будет много. Зато уж потом отблагодарят.
Ходила с синяками, но не плакала. Жаловаться? На кого? На животных? Они смотрели на нее, будто спрашивали: что ты от нас хочешь?
То время ей снится до сих пор. Простуженные с осени коровы никак не могли отогреться. Телились преждевременно. Болезни с причудливыми названиями не отпускали их. Потом все наладилось.
* * *Бригадир напомнил Нине:
— Помнишь, говорил я тебе: они еще отблагодарят. Немного до трех тысяч не дотянула.
И еще одна радость.
— Смотри, мама.
В руках тоненькая книжечка.
— Что за отличие?
— Ударник коммунистического труда.
Мать покачала головой.
— Легкие у тебя руки, до всего дойдут. — Спросила:
— У Жени тоже такая есть?
— Пока нет, но будет.
Женя прибежала к ней утром. Сама не своя, губы трясутся, слова куда-то исчезли.
— Кто тебя обидел? — не выдержала Нина. У нее был выходной и она возилась на кухне.
— Она пьяная пришла, — выговорила наконец Женька.
— Кто? Да говори ты толком.
— Новенькая, Калашникова.
— Калашникова? Что у нее за праздник?
— А я знаю? Заявилась только что — пахучая. Я к ней: «Клава, не надо, уйди», а она…
Нина сбросила фартук:
— Пошли!
Клавдия стояла у двери, ведущей к выходу. Затягиваясь папиросой, она отгоняла телят.
— Эй, сорванец. Я тебе сейчас распишу бока.
Увидев Нину, Клавдия спросила:
— Тебя кто звал?
— Коров твоих доить буду.
Клавдия усмехнулась.
— Подход с копеечкой, значит. Молодая, чтобы ловчить. Коль ударница, так и наставница. Я и не таких видела.
— Иди, Клава, домой, — тихо сказала Нина, чувствуя, что лицо начинает гореть. Стыдно.
— Не нравится? Или за коров боишься? — Клавдия привалилась к столбу и не собиралась уходить.
— Иди домой, Клава, — снова повторила Нина.
Женька потом говорила Нине, что глаза у нее стали совсем маленькие, словно им было больно смотреть на Клавдию.
— А ты не протягивай мне свои глаза! — вдруг закричала Клавдия. — Я их не возьму. Своими обойдусь. — Она посмотрела на притихших доярок и пошла к выходу.
Калашникову оставили на ферме. Но поговорили с ней здорово. Без скидок, что работает недавно. Нашлись у бригадира слова, самые нужные — не прошли мимо сердца. Тогда и довела Нина до конца свой разговор с Клавдией.
— Ты думала, что только себя опозорила. Нет, мы все за тебя в ответе!
Дома ждет письмо. Нине иногда кажется, что оно все еще хранит шум городских улиц, паровозных гудков. Она берет в руки голубоватый конверт, легкий, как перо птицы. Сколько дорог он прошел, прежде чем разыскать ее.
Что пишет сестра Полина? Вначале, как всегда, о семье, о детях, о работе. А потом Нина уже знает, будет звать в город, нахваливать парки и скверы.
Однажды сестра, правда в шутку, предложила матери перебраться к ней в город, а ее, Нину, оставить в деревне: пусть камыши сторожит. Но разве маму сманишь! В гости она не прочь съездить, с внуками повозиться, по городу походить. Но меньшую свою не оставит, дом свой не бросит. Состарилась ведь вместе с ним. Он дорог, как память о муже, погибшем в войну.
Что ответить сестре? Опять шуткой. Если уеду я от озера, где будете отдыхать летом, где найдете столько солнца и воли?
Сестра не раз говорила ей:
— Вот сосватают тебя здесь, дети пойдут, присохнешь навсегда к своим камышам.
Надо написать им, как сватали меня недавно. Вернулась с работы, а в доме полно гостей. Мать какая-то строгая, с незнакомой улыбкой на губах. Не сразу догадалась, зачем пришли гости. Жениха я почти не знала, был он из другой деревни. На взгляд — ладный, крепкий,
