Сто дней - Михаил Борисович Барятинский
– Здрасьте, Маша! Новый год! Ты себя в порядок собираешься приводить? А завтракать? Я лично есть хочу! Надо в гостиницу перебираться, пока на улице народу еще немного. Скоро весь город соберется посмотреть на штандарт.
– Какой штандарт?
– Обыкновенный, Императорский! С орлом! Только он почему-то желтый.
– А какой должен быть? – удивилась Маша.
– Трехцветный, черно-желто-белый.
– Нет, это старый российский флаг, его папа́ отменил еще в 1896 году. А личный штандарт Императора – желтый. Есть корабельный, а есть дворцовый. Корабельный с морскими картами в лапах у орла, а дворцовый – со скипетром и державой.
Николай покачал головой, удивляясь тому, что кто-то сумел сохранить штандарт. Маша стала приводить себя в порядок.
– Помочь чулочки надеть? – весело поинтересовался Николай.
– Уйди, охальник, – засмеялась Маша, – нет, Коля, серьезно, выйди, пожалуйста. Ты вчера уже сумел, наверное, всех удивить! Вполне достаточно!
До гостиницы добрались быстро, главным образом благодаря Волкову, подогнавшему к дворцу автомобиль в сопровождении полусотни казаков. В гостинице Маше на шею с шумом и визгом бросились Катя и Маруся. А баронесса фон Буксгевден, укоризненно покачав головой, продемонстрировала молодежи образец этикета. Она подошла к Маше, присела в реверансе и со словами «ваше императорское величество» поцеловала ей руку. Молодая императрица, впрочем, тут же поломала торжественность момента, обняв баронессу и расцеловав ее в обе щеки.
– Софья Карловна, душка, вы были фрейлиной мама́, я прошу вас быть моей статс-дамой!
– Мари! О, боже! Дорогая Мари! Я всегда буду с вами! Если бы Александра Федоровна могла видеть это! Если бы могла! – баронесса вытирала слезы.
– Так, теперь вот еще что, – Маша повернулась к Теглевой. – Шурочка, пожалуйста, сделайте два бантика из голубой ленты и две английских булавки приготовьте!
– Я все сделаю, Машенька, но сначала тебе надо привести себя в порядок, принять ванну, причесаться, позавтракать наконец! Ты со вчерашнего утра ничего не ела! – сердито отчитывала Теглева Машу. – Скоро Шанина придет, а ты совсем не готова!
Машу увели в ванную, а Николай с Андреем направились к себе в номер. Следующие полтора часа прошли в режиме «хватай мешки, вокзал отходит». Суетились официанты, таская из ресторана еду на «царицын» этаж, бегали с утюгами горничные, в числе прочего погладившие мундир Андрею, а Николай, позавтракав, сидел и никак не мог взять в толк, что, собственно говоря, происходит. К чему такая суета, вчера и то было как-то спокойней. Он выглянул в коридор и чуть не столкнулся с Шаниной. Купчиха шествовала во главе стайки девушек, тащивших какие-то свертки. За ними шел незнакомый высокий военный. Николай шагнул вперед.
– Извините, но вы, собственно, кто?
– Господин офицер со мной, Николай Петрович, – обернулась Шанина.
– Ротмистр Полонский, честь имею, – представился военный.
Николай хотел было поинтересоваться, что с того, но подошедший Деллинсгаузен успокоил его:
– Николай, все в порядке! Ротмистр идет к государыне! Сергей Гаврилович, – обратился он к офицеру, – позвольте представить вам Мезенцева Николая Петровича. Он спаситель государыни, а ныне ее телохранитель. Отсюда и его повышенный интерес к незнакомому офицеру.
– Понятно, – лицо ротмистра смягчилось, – тогда понятно. Видите ли, я в некотором смысле сослуживец государыни по Казанскому полку. Она тогда была еще великой княжной. Вот-с! Я ей саблю несу.
– Саблю? – изумился Николай. – Зачем?
– Меня попросила Шанина, Мария Александровна. Сослалась на великую княжну, то есть, извините, на государыню. С вашего позволения, сударь, я пойду?
– Да-да, конечно! – кивнул Николай и вернулся в номер.
Вслед за ним зашел Деллинсгаузен. Андрей стоял у окна и с интересом смотрел на улицу.
– Вы посмотрите, что творится, – крикнул он, оборачиваясь.
Николай подошел и опешил. Нет, толпы на Любинской не было, поскольку она была оцеплена казаками. Но народу на ней было много. Внизу, напротив гостиницы стояли несколько автомобилей и полтора десятка экипажей и санок, причем явно не извозчичьих. Дополняли картину два десятка коней у импровизированной коновязи, организованной казаками. Между автомобилями и экипажами мелькали генеральские и офицерские шинели, многие с эполетами, то есть явно парадные. И общее их движение шло в направлении входа в гостиницу.
– Что это? – растерянно спросил Николай.
– В холле уже не протолкнуться, – усмехнулся Деллинсгаузен, глядя через его плечо.
– Да что они все съехались-то?
– Николай, вы действительно не понимаете? – поинтересовался барон.
Ответить Николай не успел – в дверь заглянула Катюха.
– Вы чё? Чё ждете? Государыня счас выйдет уже. Идемте!
В номере императрицы было людно. Помимо постоянных его обитателей, в гостиной в каком-то нетерпеливом ожидании находились Волков со своим адъютантом, фамилию которого Николай никак не мог вспомнить, полковник Кобылинский, давешний ротмистр, поручик Попов и две незнакомые дамы, которые в компании с баронессой фон Буксгевден о чем-то тихо беседовали с архиепископом.
Из Машиной спальни вышла Шанина и ее девушки, за ними – Александра Александровна. А затем…
– Японский городовой!!! – только и мог сказать Николай.
На Маше был военный мундир, точнее – мундирное платье, именно так это называлось в Российской империи. Оно было ему знакомо по фотографии из прежней (или будущей) жизни. Парадный мундир полковника 9-го драгунского Казанского полка. Но сейчас фотография раскрасилась и ожила. Черная кожаная каска с огромным золотым орлом, белый волосяной гребень, темно-зеленый колет (полк когда-то был кирасирским, отсюда и колет) с красными обшлагами и стоячим воротником, белый ремень, белые перчатки, металлические полковничьи эполеты, желтая перевязь с лядункой, синяя юбка в цвет чакчир с тонкими красными вшивками по бокам, имитирующими лампасы. Взгляд Николая зацепился за желтый крестик на груди (точнее под грудью) у Маши – в свое время ему пришлось долго копаться в интернете, чтобы разобраться, что это не награда, а всего лишь полковой знак. Левой рукой Маша придерживала драгунскую саблю. Николай понял, что именно эту саблю и принес ротмистр, при этом он сразу вспомнил, что на фото в руках у Маши была какая-то другая сабля, с другим эфесом.
Пауза затягивалась. То, что молодая императрица показывает себя, было очевидно, как и то, что, собственно говоря, показывает себя она одному человеку. И если для принадлежавших к «ближнему кругу», сложившемуся вокруг нее за последние две недели, это было уже привычно, хотя может быть и не совсем понятно, то для остальных, мягко говоря, весьма удивительно и даже неприлично. Чтобы мужчина так пялился на даму, тем более императрицу… Но, похоже, саму императрицу это нисколько не смущало. Удивительным был и возникший после паузы диалог.
– Нравлюсь?
– Умереть не встать!
– Николай Петрович! Выражаетесь вы! – попыталась включиться в этот диалог Теглева, все понимавшая и пытавшаяся отвлечь окружающих.
– Что-то не так? – спросила Маша, заметив легкое недоумение в глазах Николая.
– На фото у тебя была другая сабля.
– На фото? – Маша наморщила лоб. – А-а!
