Арморн — Сталь вместо заклинаний - Филин Глитч
— Что вам надо.
— Завтра ты выйдешь к ручью. По воду, с коромыслом, как обычный кухонный человек. В тот час, когда он ходил. Если он там, ты с ним заговоришь как раньше. Дашь ему пару чисел, неважных, я тебе скажу каких. И всё. Дальше не твоё.
— Вы его возьмёте.
— Возьмём. А ты вернёшься на кухню живым.
Функ смотрел на меня, потом на Олафа у двери. Олаф не двигался.
— А если я выйду к ручью и крикну ему: беги? — спросил Функ. Тихо, без вызова. Просто мысли вслух.
— Тогда Олаф убьёт тебя раньше, чем ты договоришь «беги», — сказал я. — Он будет в десяти шагах за кустами. И связной всё равно побежит на Раста. Ты потеряешь жизнь и ничего не выиграешь.
Функ подумал ещё раз. Олаф был прав: умный.
— Какие числа давать, — сказал он...
Назавтра день тянулся медленно, как все дни, когда ждёшь вечера.
Я не пошёл к ручью. Моё дело было не лезть под руку Криса и Олафа. Я доводил мелочь в кузне, считал порох с Лором, смотрел, как Грит бьёт кремнём на двухстах, три рядом с кругом, лучше вчерашнего. Семьдесят восемь минус три Раста. Семьдесят пять. Кремень капсюлей не ест.
К часу до заката Крис увёл людей за орешник. Олаф взял Функа. Раст ушёл на дальний гребень с капсюльным и двумя колпачками. Два. Больше я ему не дал.
Я ждал во дворе, у кузни, откуда видно тропу к северному забору. Стоял и не делал ничего, что мог сделать Лор лучше меня.
Крис расставил людей так, как умел только он. Двоих посадил в орешнике по обе стороны от прогалины, где Функ должен был набирать воду, ближе чем в десять шагов, чтобы прыгнуть, а не бежать. Сам сел в кустах за спиной у места, где остановится связной, если придёт со стороны тропы. Раст на дальнем гребне с капсюльным, не для того, чтобы стрелять первым, а чтобы остановить беглеца, если тот вырвется к северной дороге. Всё было рассчитано на то, чтобы взять тихо и быстро, без выстрела, потому что выстрел слышен далеко и беспокоит тех, кого мы пока не видим.
Функ ушёл к ручью с коромыслом, сутулясь под пустыми вёдрами. Олаф двинулся за ним, отстав на двадцать шагов, и растворился в орешнике. Двор затих. Кто не был занят, тех Лор увёл к навесу, чтобы у северного забора не маячили лишние и не спугнули.
Прошло много времени. Солнце село за гребень, двор посерел.
Потом от орешника пришёл звук. Не выстрел. Глухой, короткий, какой бывает, когда человек падает на человека. Треск кустов. Чей-то сдавленный голос, оборванный.
Я пошёл туда быстрым шагом, не бегом. Бежать — мешать.
У ручья, в сумерках, на земле лежал человек. Лицом вниз, руки за спиной, Крисов человек коленом на пояснице, второй вязал запястья. Клиновидная борода в грязи. Шрам у левого уха. Он. Из-под него выдернули короткий нож и кожаный мешочек.
Функ стоял в стороне, у воды, с пустым коромыслом, бледный, дышал часто. Олаф рядом, рука на плече Функа, не дружески. Удерживая.
— Чисто, — сказал Крис. — Заговорил с Функом, потянулся к мешочку, и мы взяли. Не успел крикнуть. Нож достал, но поздно.
Раст спустился с гребня, капсюльный на плече, оба колпачка целы.
— Не понадобился, — сказал он. Без сожаления.
Я присел у головы взятого. Перевернули его на бок. Он смотрел на меня и молчал. Не испуганно. Зло и расчётливо, как смотрит человек, который проиграл ход, но ещё считает партию.
— Городской выговор, — сказал я. — Сапог хороший. Лазил на мою шахту. Стоял у рогожи. Ты не вор. Воры не лазят за породой, которую не могут унести в кармане.
Он не ответил.
— Кому ты носишь информацию?
Молчание.
— Долго будешь молчать, — сказал я. — Это твоё право. Но молчишь ты не зря, а потому, что считаешь: пока молчишь, тебя не убьют. Считаешь верно. Я держу тебя не ради того, что ты скажешь. Ради того, что у тебя в мешочке.
Он перевёл взгляд на мешочек в руке Криса. Первый раз дёрнулся. Едва. Но я заметил, и он понял, что я заметил, и снова застыл.
Значит, в мешочке было то, чего он не хотел отдавать больше собственного голоса.
Я не стал бить. Бить было дело не для этого вечера и не моими руками. Человек, который держит молчание ради расчёта, под побоями скажет то, что велит боль, а не правда. Мне правда была нужна из мешочка, а не из его языка.
— Крис. В кладовую. Под замок. Не бить, не морить. Кормить раз в день. Пусть сидит и думает, сколько он ещё стоит. Мешочек мне.
В мешочке был сложенный лист, тонкий, исписанный мелко. Числа. Стволы, выстрелы, мулы, дни. И сбоку, отдельно, корявый набросок: квадрат двора, линия забора, кружок шахтного устья и крестик у дальней стенки. Рогожа. Он отметил мою рогожу.
Внизу листа, под числами, стояла строка словами. Имя места, куда нести. Не Валлен. Не Каррен.
Я прочитал и не сказал вслух.
Олаф подвёл Функа.
— Он сделал, что велели, — сказал Олаф.
— Функ. На кухню. Олаф, верни его. — Я посмотрел на Функа. — Ты сегодня купил себе шею. Не потеряй её завтра.
Функ кивнул и пошёл за молодым к казарме, ссутулившись.
Я остался у ручья с листком в руке. Вода шла в темноте по камням тонкой струёй. Связной молчал в кладовой и будет молчать, я это видел по глазам. Но листок уже сказал больше, чем скажет он.
Числа моей кузни, рисунок моей рогожи и имя того, кому это несут. Не мастеру копий. Не вору серебра.
Координатору. Тому, кто двадцать дней был для нас именем в докладах, а не человеком у ворот. Тому, кто перекупил мою ртуть, чтобы у меня кончился порох без боя, и посчитал мою шахту, чтобы знать, где у меня лежит то, ради чего стоит прийти.
Рост шёл к нам.
Глава 39
Карренский ствол
Связной не заговорил ни к ночи, ни к утру.
Крис не торопил его и не бил. Держал в кладовой, без света, кормил раз в день, не разговаривал. Я заходил дважды. Человек сидел у стены, смотрел в одну точку и молчал. Не от тупой стойкости. От расчёта. Он знал, что числа в листке уже у меня, и понимал: пока он молчит, он стоит дороже, чем когда заговорит. Молчание было его последним товаром.
