Сталинград - Павел Смолин
— Балки! Дуров, балки!
Дуров развернулся в своей яме на спину — я это видел краем, через два козырька, — упёрся затылком в бетон и стрелял вверх, лёжа, как в небо по уткам. Первый немец сломался на балке пополам и упал в проход, гремя. Второй побежал по балке назад, к лестнице, — по узкому железу, в дыму, над пустотой — и вторая пуля Дурова догнала его на середине. Он не упал: рухнул на балку, зацепился ремнём снаряжения за крюк кран-балки и повис над цехом, покачиваясь.
Он висел там до самого вечера. К этому нельзя было привыкнуть.
Цепь легла между четвёртым и пятым рядом и дальше не пошла. Дым съедало сквозняком, и в разрывах его стала видна работа: улицы были замощены трупами. Я досчитал до тридцати одного, сбился на перекрёстке второй улицы, где легла их пулемётная пара, и бросил.
Отползали они долго, зло, огрызаясь, волоча своих за воротники, и мы дали им уйти: патроны стали дороже немцев ещё в середине дыма. Бартош, не дожидаясь вопроса, показал мне ящик — картечь в нём больше не лежала слоем. Она лежала россыпью, по дну.
— Двадцать, — сказал он.
Бартош считал только то, что кончалось.
Потом снаружи ударило по восточной стене — не весло, полегче: колотушка, связка. Проверяли наш выход. Тюрин, не дожидаясь команды, перетёк каналом на правый фланг с ломом и сел под сентябрьским проломом, у штабеля литья, и следующая связка, залетевшая в пролом, легла у его сапог с дымящейся ручкой — он взял её и выкинул обратно, коротко, как выбрасывают из дома дохлую крысу. Снаружи ахнуло, разозленные немцы матерились на своем языке.
Больше в пролом не кидали. Постреляли по жести — жесть отдребезжала своё — и стихли.
— Садится солнышко, — сказал Митька. — До темноты дотянем, Витёк?
— Дотянем.
— А чего они там затихли?
— Начальству жалуются, — сказал я.
И почти угадал.
К пятому часу они поняли, что пехотой нас из пола не выковырять, и в северные ворота, снаружи, встал танк. В цех он не пошёл — постоял в проёме, повёл стволом и начал класть болванки вдоль улиц, по низу, по станкам. Станки принимали удар, как быки: звон, лязг, третий в ряду сдвинулся на метр и осел. Ямы болванка взять не могла — настильная, она шла над нами, — но каждый удар отдавался в бетоне, в зубах, в козырьке.
Потом он сменил болванки на осколочные, и стало хуже: осколочный, лопаясь о станину, брызгал во все стороны сразу, и брезент на станках в северной трети занялся. Огонь пошёл по промасленному — лениво, чадно, и дым потянуло вдоль цеха на нас, уже не белый, а чёрный.
За танком, в воротах, копилась пехота — ждала, когда он сделает нам плохо.
— Тюрин, Дуров — канал, южный конец, — сказал я в паузу между выстрелами. — Ерёмин, Грачёв — за ними. Уходим из ям по каналу, по одному. Митька — считай его.
— Восемь… девять… — Митька слушал танк, как тесто. — Он через десять кладёт. Пошли на счёт «три».
Уходили под счёт: выстрел — и один катится из ямы в канал, ползёт. Выстрел — следующий. Танк добросовестно разбивал пустой цех. Когда пехота пошла от ворот — перебежками, вдоль рядов, сквозь свой же чад, уже по-хозяйски, — мы были в южном конце канала, у самого торца.
— Синицын. Обе.
Две последние колотушки укатились под станки навстречу передним — сдвоенный удар, и по-хозяйски идти перестали, легли. Я выставил в щель ствол и дуплетом снял двоих, вставших перебежать, — одного чисто, второго добрал Митька. Танк заворочался, нащупывая нас стволом через полцеха.
Пора было выходить совсем — на улице уже сумерки.
Южные ворота простреливались от северных навылет, всей улицей. Выходили через пролом в восточной стене — старый, сентябрьский, за штабелем литья: Дуров нашёл его ещё утром по натоптанному. За проломом был двор, за двором узкоколейка, за ней штабеля и спуск к берегу.
Двор бы ничего, но створ между цехом и угольным сараем немец держал пулемётом — издали, с северо-запада, наугад, по расписанию: очередь по створу, отдых, очередь. Он не видел нас. Он просто знал, что тут ходят.
— По одному, — сказал я. — В его отдых. Митька считает.
Митька сел у пролома, привалясь спиной, и стал дирижировать: очередь простучала, он держал ладонь, держал, — «Пошёл!» — и один бежал двадцать шагов до штабеля за узкоколейкой. Очередь. Пауза. «Пошёл!»
Прошли Ерёмин, Грачёв. Кабаков — тяжело, но в свою паузу. Синицын. Бартош с ящиком — этот не побежал, а пошёл, быстро и ровно, как по брёвнам. Дуров. Тюрин.
— Пашка. Пошёл!
Он побежал правильно — низко, наискось, лопата прижата к груди, чтоб не болталась. Очередь была не по расписанию. Пулемётчик там, за километр, зачем-то передумал — не дождался своей паузы, дал длинную по створу, слепую, в белый свет.
Пашка добежал. Долетел за штабель, лёг, как учили, — и не встал.
Я перебежал не в паузу — просто перебежал. Пуля в Пашку попала одна, под лопатку, на бегу; рикошет от рельса или прямая — не понять, и незачем. Он лежал щекой на прижатой лопате, как будто засыпал на посту и сейчас вскочит.
Мелкий совсем.
Дальше немец бил по створу по расписанию, аккуратно, и мы лежали за штабелем всей толпой, при ящике, и ждали сумерек, потому что нести Пашкино тело под очередями я не дал.
Несли в темноте, сменяясь. Он был лёгкий.
Хоронили у узкоколейки, за штабелями, где земля была ещё землёй. Старая воронка, оплывшая, с травой — по всем его правилам. Тюрин отрыл её в могилу один, никого не подпустив, гавриловской лопатой — той самой, Пашкиной теперь уже навсегда, — и вышла она, я увидел и промолчал, вдвое просторнее, чем надо одному.
Я сказал два слова, какие говорят. Митька плакал. Кабаков стоял над могилой, держал в руках шапку и всё поворачивал её, как будто искал, с какой стороны она надевается.
Лопату Тюрин обтёр полой и убрал за спину, под скатку. Насовсем.
К «Баррикадам» пришли к полуночи. Доложились. В норе Синицын сел к коптилке с тетрадкой, писал долго, дольше обычного, потом закрыл её и сказал в стену, никому:
— Ниши теперь кто на двоих роет?
Никто не ответил.
