Измена. Срок годности - Галина Колоскова
— Рита Алексеевна, — пишет менеджер, — там из галереи звонили, просят подтвердить дату.
Смотрю на календарь. Галерея. Моя первая выставка.
«Женщина до и после». Двенадцать работ. Двенадцать историй. Двенадцать женщин, которых я рисовала всё это время. Не по заказу, не для денег. Для себя.
— Подтверди, — отвечаю. — Двадцатое мая.
Двадцатое. Цифра, когда всё рухнуло. Теперь в это число я покажу миру, как из пепла можно вырастить цветы.
Вечером мы идём гулять в парк. Демид ведёт меня под руку, рассказывает что-то весёлое. Я смеюсь. Солнце садится, золотит верхушки деревьев.
— Смотри, — показывает на пруд. — Утки прилетели.
Садимся на лавку, смотрим. Я кладу голову ему на плечо. И вдруг чувствую взгляд. Тяжёлый, липкий, знакомый.
Поворачиваю голову.
Они идут по аллее. Андрей толкает коляску с ребёнком. Рядом семенит Аня. Осунувшаяся, с кислым лицом без капли лоска, который был у неё при нашей первой встрече. Волосы собраны в небрежный хвост, под глазами круги.
Андрей замечает меня. Замирает. Коляска останавливается.
Я смотрю на него. Похудевший. Глаза потухшие.
Он замечает мой круглый живот. С неприязнью смотрит на Демида. И в его глазах — всё сразу.
Удивление. Сожаление. Зависть. Потому что рядом с ним — усталая, недовольная женщина. А рядом со мной — здоровяк, взирающий на меня так, будто я центр вселенной.
Аня дёргает его за рукав. Что-то ворчит.
Она не узнаёт меня. Или делает вид. Смотрит на мой живот, на Демида, отворачивается.
Я гляжу на Андрея и... ничего.
Пустота. Абсолютная.
Ни боли. Ни злости. Ни радости. Ничего.
Человек, которого я любила шесть лет, стал для меня чужим.
— Пойдём, — тихо говорит Демид. Поднимается. Берёт меня за руку. Крепко, надёжно.
— Пойдём.
Мы идём дальше. Не оглядываясь. Я чувствую его взгляд спиной, но он не обжигает. Просто скользит.
— Ты как? — спрашивает Демид, когда мы отходим на достаточное расстояние.
— Хорошо. — Это правда. — Даже странно. Ничего не чувствую.
— Значит, отпустило окончательно.
— Наверное.
Смотрим на закат. Я глажу живот, малыш толкается в ответ, вызывая улыбку.
— Знаешь, — размышляю вслух. — Иногда думаю: если бы не предательство Андрея, я никогда бы не узнала, каково это — быть по-настоящему счастливой.
— Жестокая благодарность.
Вздыхаю, соглашаясь:
— Но честная. Та боль меня закалила. Научила ценить себя.
Он хмыкает, но молчит. Обнимает, прижимает к себе. Мы стоим так долго, пока солнце не садится совсем.
Вечером я лежу в постели, смотрю в потолок. Рядом Демид читает вслух смешную книжку про путешествия. Я слушаю и думаю.
О том, как когда-то лежала на Наташкином диване и смотрела в другой потолок. Думала, что жизнь кончена. Что никогда больше не смогу ни смеяться, ни любить, ни верить.
А сегодня у меня есть всё. Любимый мужчина. Ребёнок под сердцем. Собственное дело. Выставка, на которую приглашу всех — Наташку, маму, знакомых.
— Демид.
— М? — он отрывается от книги.
— Я тебя очень люблю.
Демид улыбается, закрывает книгу, ложится рядом, обнимает, укутывая теплом сильного тела.
— Я тебя тоже. Очень.
— Ты мой якорь.
— А ты моё небо.
Смеюсь, представив, как выглядит якорь на облаках.
Он с нежностью целует меня в макушку.
— Спи, оранжевое небо моё. Завтра новый день.
— С подвигами?
Он улыбается.
— С блинами как минимум.
Засыпаю. И снится мне дом у моря. Мы с Демидом сидим на веранде, пьём чай, а на руках у меня — маленькое рыжеволосое чудо. Рядом бегает ещё одно, постарше. Демид что-то рассказывает, я смеюсь.
И даже во сне знаю точно: так будет. Обязательно будет.
Потому что счастье возможно. Даже если кажется, что мир вокруг рушится.
Главное — не побояться начать всё заново.
