Конгруэнт - Вероника Десмонд
Я ловлю себя на том, что считаю удары ее пульса – по жилке на шее, по тому, как чуть подрагивает уголок рта. Мы не отводим взгляд – слишком долго для людей, которые собираются убить друг друга.
Это не воображение. Я видел ее слишком близко. Чувствовал ее слишком глубоко, чтобы так просто отпустить.
– Что бы ты ни сделала дальше… – говорю я с печальной улыбкой, – ты будешь думать обо мне. Перед каждым вдохом. Перед каждым следующим шагом. И я буду преследовать тебя, Изабелла. Снова и снова. До встречи, милая…
Примечание:
Зеркалирование – психологический прием, при котором один персонаж отражает вытесненные, отвергаемые или неосознаваемые аспекты личности другого, выступая катализатором их осознания и интеграции.
Сцена 13. Folie à deux
«…All the beauty in your face
Вся красота в твоем лице
And all the anger seperates us
И весь гнев разделяют нас.
Smile when you're not afraid to die
Улыбайтесь, когда не боитесь умереть,
But I'm afraid with each goodbye
Но я боюсь с каждым прощанием»
Black Math, Matt Lange – Lapse
Лондон, Англия.
Феникс
Я знаю, что он сделает дальше.
Он тащит меня, сжимая лодыжку так, будто хочет вдавить кость в плоть.
Промозглая земля хлюпает подо мной, ногти судорожно вгрызаются в почву, оставляя кривые бессмысленные борозды – жалкие следы сопротивления, которые тут же засыпает свежий декабрьский снег.
Он падает неторопливо, почти красиво, ложится на кожу, вздыбленную мурашками, и холод проникает глубже, чем страх.
Ужас овладевает мной целиком.
Сердце сбивается с ритма, колотится в груди, будто пытается выломать себе выход.
У меня начинается аритмия вместе с приступом удушья.
Пытаясь выровнять дыхание, я делаю усилие, чтобы перевернуться на бок и ударить его ботинком, но он лишь поднимает мою ногу выше и тащит, тащит, тащит, как тряпичную куклу, которой вот-вот оторвет голову.
Паника стягивает грудь, словно колючая проволока, не оставляя ни дюйма для вдоха. Зрение темнеет, чернильная вязкая тьма выползает из меня, как тошнота. Мир сужается до невыносимой боли и холода.
Я дергаюсь.
Задыхаюсь.
Кричу.
Пытаюсь кричать.
Чувствую, как рот раскрывается в нелепом искаженном «О», как горло сводит судорогой, но звук не рождается – он застревает где-то внутри, превращаясь в давление и жгучую пустоту.
Нет!
А затем реальность рвется.
Я резко просыпаюсь.
Глаза ослепляет свет фар, выжигающий последние клочья сна, но не страх.
Он остается. Он пульсирует во мне.
Как и его мрачный голос, отравляющий легкие: «…Только посмотри на себя. Прекрасный дьявол, ищущий искупления, со своим ложным превосходством, высокомерием и желанием обладать. Ты сойдешь в ад легко, милая».
Ноги не выдерживают – и я падаю на асфальт, зажимая ладонями уши.
– Вы в порядке?
Кто-то кричит, трясет меня за плечи.
– Эй, посмотрите на меня…
Воздух режет легкие, каждый вдох отдается болью.
Я тяжело дышу, медленно приходя в себя, и пьяно оглядываюсь по сторонам. Вокруг толпятся люди, передо мной возвышается высокий незнакомый мужчина с до смерти напуганным лицом.
– …Кто-нибудь вызовите 911!
– …Сколько пальцев я показываю?
Я сижу на асфальте посреди дороги в одном лишь нижнем белье и майке. Лихорадочный пот струится по моей коже, стекает со лба, заставляя облизнуть потрескавшиеся соленые губы.
– Что будет после? Ты убьешь меня за то, что я видела?
– Да.
Подняв голову к небу, я закрываю глаза и громко смеюсь.
Ублюдок.
Какой же, блядь, ублюдок.
– Отойдите, это моя племянница.
Мой взгляд медленно перемещается к знакомому чопорному голосу, и мне требуется несколько секунд, чтобы понять, что передо мной находится Мириам Ашборн.
Тонкие, уже практически костлявые пальцы впиваются в мой локоть, и она тащит меня обратно в дом.
…О, милая, я буду делать с тобой все, что захочу. Особенно, когда ты скоро кончишь.
Его призрачный возбужденный шепот щекочет мою кожу, согревает шею, целует затылок….
Внизу живота вспыхивает жар. Ярко-алая ярость смешивается со странным будоражащим чувством, однако оно исчезает так же быстро, как и появляется.
Я временно поселилась в мрачном доме своих родителей, который он вернул мне, когда я случайно обмолвилась о том, что скучаю по отцовским книгам.
Меня трясет от холода, зубы выбивают нервную дробь. Я забираюсь на скрипучий стул, подтягивая под себя босые грязные ноги. Мириам молча накидывает мне на плечи пушистый теплый плед и тут же отводит взгляд, словно боится встретиться с моими глазами, будто они заразны.
Она суетится на кухне: ставит чайник, достает чашки с блюдцами, бросает на стол чайные пакетики. Потом открывает холодильник исключительно затем, чтобы убедиться, что он по-прежнему пуст, и захлопывает дверцу с глухим звуком.
Вокруг валяются пустые пачки сигарет, бутылки из-под темного пива и коробки пиццы. Старая лампа нервно мигает, но я рада, что у меня хотя бы есть свет и деньги на отопление первого этажа.
Я прочищаю горло и бормочу, лишь бы разбавить это отвратительное неловкое молчание:
– Когда-то мама рассказывала мне, что этот дом проклят и здесь обитают призраки.
– Твоя мать была сумасшедшей стервой, Изабелла.
Мириам ставит передо мной горячий чай. Я сжимаю зубы, пытаясь сдержать язвительный ответ, который наверняка приведет ее в бешенство.
Однако обо мне давно никто не заботился… ну, кроме него, и это ощущение настолько приятное, что мне нестерпимо хочется зажмуриться. Я такая жалкая.
Мои пальцы тянутся к последней сохранившейся сигарете, валяющийся на столе вместе с другим мусором. Я подношу сигарету к губам, щелкаю зажигалкой и делаю длинную затяжку, прежде чем убрать ее ото рта.
Дым растворяется в воздухе, заставляя меня снова провалиться в воспоминания.
…Потому что ты принадлежишь мне. Потому что ты моя. Каждый дюйм, милая.
– Ты куришь? – спрашивает Мириам резко. – Несмотря на то что у тебя приступы астмы?
Мои губы невольно изгибаются в ухмылке. Я обнимаю себя за колени, дрожа от холода и наклонив голову.
– Уже поздно воспитывать меня, дорогая тетя. Ты так не думаешь?
Черт, а она постарела.
В темных волосах прослеживается седая паутина, из-за худобы морщины на лице стали более выраженными – настолько, будто она хмурилась каждую свободную секунду.
– Побойся бога, Изабелла. – Она поджимает губы, будто боится сказать лишнее, и добавляет уже мягче, невероятно устало: – Я молюсь о тебе каждую
