Конгруэнт - Вероника Десмонд
Я сглатываю, и тошнотворный холод пробегает по моему натянутому, как струна, позвоночнику.
– Что это? – спрашиваю я резко. – Какое мясо?
Чон поднимает на меня взгляд – внимательный и предельно спокойный. Его нож и вилка замирают на мгновение, и уголок рта едва заметно приподнимается.
– Тебе нравится? – ласково спрашивает он, как будто это обычная трапеза в ресторане. – Я старался выбрать лучшее.
И в этот момент я понимаю, что вкус во рту становится невыносимым.
Боже…
– Где Александр? – выдавливаю я помертвевшим голосом.
Желудок сжимается узлом, и меня охватывает рвотный позыв. Я сглатываю, пытаясь подавить его, но образы, одолевающие мою голову, не дают покоя: лицо Александра, скривленное в немом крике… все те выпотрошенные тела, мелькающие в газетах, смешиваются с его холодной, неживой улыбкой, и каждое движение воображаемой сцены разрезает разум на части.
Он не спешит отвечать.
Вместо этого он изучает меня, фиксируя каждую мою метаморфозу, каждое движение.
Каждый чертов вдох.
– Ты больной… больной ублюдок… – Я вскакиваю, сбивая стул. – Ты… скормил мне моего друга?
Мгновение тишины растягивается до бесконечности. А потом ярость и ужас сливаются в одном движении – и я бросаю в него нож.
Металл свистит в воздухе, но Чон ловко уклоняется.
Ледяная маска, которую он носил так долго, наконец спадает, открывая настоящую суть: глаза холодные и мертвые, губы изогнуты в легкой жуткой улыбке.
– Я предупреждал тебя. – Он медленно поднимается, и его бархатный голос теряет всякую небрежность: – Моя одержимость тобой, моя любовь… слишком велика. Слишком извращена. Я так устал бороться с тобой, Изабелла… Я так чертовски устал…
Я бросаюсь к двери, но он мгновенно настигает меня. Его большое сильное тело накрывает мое. Мои удары, бессмысленная борьба, страх, кровь и адреналин превращают меня в дикого зверя.
Это чистые инстинкты.
Я уворачиваюсь, хватаю ближайшую вилку, пытаюсь воткнуть ему в шею, но он перехватывает руку и прижимает меня к стене с силой, которая выбивает из груди весь дух.
Сердце бешено стучит, а глаза встречаются с его – темными, безжалостными, полными власти.
Все вокруг исчезает, остаются только я, он и неотвратимый холод ужаса, который обволакивает нас с обеих сторон.
Это конец?
Все так и закончится?
– Я ненавижу тебя! – кричу я, ударяя по его груди, смеясь и одновременно плача. Моя нервная система лопнула, как воздушный шар. – Я, блядь, ненавижу тебя…
Чон не отстраняется. Наоборот – приближается еще ближе, пока между нами не остается воздуха. Его рука скользит вниз, и я чувствую, как холодный металл обжигает мою ладонь. Он сам сжимает мои пальцы вокруг ножа.
– Тогда сделай это, – бормочет он мне в губы так близко, что наше дыхание смешивается. Его голос дрожит – не от страха, а от чего-то пугающе похожего на восторг. – Потому что иначе я не остановлюсь.
Пальцы сжимаются на моей шее – достаточно, чтобы напомнить, кто здесь сильнее.
Кто всегда был.
– Я слишком глубоко пропал в тебе, – шепчет он почти нежно, но подтекст совсем не тот. – И единственный способ вырваться… – он наклоняется еще ближе, будто вот-вот поцелует, – это убить меня.
Его губы невесомо царапают мои.
Лоб касается моего.
Он улыбается своей красивой лисьей улыбкой, в которую я когда-то безумно влюбилась.
Господи, я люблю его, едва ли не сильнее, чем ненавижу. Черт бы его побрал!
Довольно тяжело… избавиться от того, что уже находится глубоко под твоей кожей.
– Давай, – выдыхает он. – Освободи нас обоих. Это то, что ты всегда хотела, не так ли?
– Ты сошел с ума?
– Да, Изабелла. Я сошел с ума и уже довольно давно. С тех пор, как увидел Офелию.
Почти шесть лет назад.
Могло бы между нами все сложиться иначе?
Без удушающего безумия.
Без одержимости, которая вгрызается во внутренности и не отпускает даже во сне.
Без всех этих смертей?
Я дрожу, перехватывая нож и направляя его в область грудной клетки – туда, где под кожей бьется сердце. Его сердце. Сердце человека, которого я любила. Которого люблю.
Слезы текут по моему лицу. Мы оба больны.
Это конец.
Я знаю это так же ясно, как знаю свое имя.
Чон не отводит потемневшего взгляда. В его глазах нет ярости – только принятие. Чертова нежность.
Мои пальцы дрожат вокруг рукоятки, но я делаю усердие, болезненно вздыхая вместе с ним. Дыша вместе с ним.
Красное вспыхивает сразу – на моих руках, на его рубашке, на полу.
Оно расползается, как испорченная исповедь, как тайна, которой слишком долго не давали выйти наружу.
Комната наполняется цветом – густым, темным, неумолимым.
Так много красного…
– Все хорошо… – шепчет Чон. – Просто не отпускай меня.
О господи… Нет, нет, нет…
Он делает последний вдох. Его тело тяжелеет, и я падаю вместе с ним, сжимая его в отчаянных объятиях и завывая от боли, захлебываясь ею в его руках.
…Мне снится сон, о том, как он приходит ко мне. Гладит волосы, целует кожу.
Его голос странно дрожит, когда он шепчет мне всего одного слово – «прости».
– Я разрушу твою жизнь… Я убью тебя.
– Ты можешь попытаться, милая. – Сухие губы в последний раз целуют меня в лоб. – Ведь я не смог…
Примечание:
Folie à deux (с французского – «безумие для двоих») – это патологическая психическая связь между двумя людьми, редкое психиатрическое состояние (индуцированное бредовое расстройство), когда безумные идеи, характерные для одного, передаются другому человеку, находящемуся с ним в тесных эмоциональных отношениях.
Сцена 14. Разрыв якоря
«…Touch me, yeah
Прикоснись ко мне, да,
I want you to touch me there
Я хочу, чтобы ты прикасалась ко мне там.
Make me feel like I am breathing
Дай мне почувствовать, что я дышу,
Feel like I am human
Чувствовать, что я человек»
The Neighbourhood – A Little Death
Кембридж, Англия.
Феникс
Шекспир писал:
«Отнюдь; нас не страшат предвестия, и в гибели воробья есть особый промысел. Если теперь, так, значит, не потом; если не потом, так, значит, теперь; если не теперь, то все равно когда-нибудь; готовность – это все. Раз то, с чем мы расстаемся, принадлежит не нам, так не все ли равно – расстаться рано?»[42]
Эта строка восходит к Евангелию от Матфея:
«Не две ли малые птицы продаются за ассарий? И ни одна из них не
