Врач. Измена. Точка! Это конец! - Анастасия Леманн
Тогда ещё была семья, а сейчас семьи нет. Точнее, есть — я и дочка. Семья.
Стас, если не дочкиной, так моей семьёй точно не являлся. Надев платье и колготки, я взяла в руки кисточку, макияж не помешает, что-то я очень бледно выгляжу.
Ключ в замке, и я едва не роняю кисточку из рук. У Софы ещё занятия, и она писала, что будет только через несколько часов. Дочь решила загрузить себя факультативами, она всегда была очень умной, и единственное, что меня омрачало, — что туда, куда она хочет, она не поступит не потому, что не пройдёт конкурс, а потому что там нет бюджетных мест.
Антонина Николаевна и Пётр Владимирович на всё готовы ради внуков, но и они были не миллионеры, а просить Марка и Лизу я была не готова. У Стаса новая семья, а одна я всё не вытяну даже с хорошей зарплатой.
Цены росли как на дрожжах, и даже отложить, как раньше, ничего не получалось.
Я удивлённая вышла в коридор. У двери, пышущий морозом, стоял Стас. Он с не меньшим удивлением окинул меня взглядом. Мой накладной хвост, который я надевала на праздники, пусть и строгое, но в то же время яркое платье и то, что я подвела глаза. А ещё длинные серьги, я их тоже надевала редко.
Сама не понимала, зачем так вырядилась, обычная чашечка кофе, пусть и в хорошем ресторане.
Может, я просто хотела почувствовать себя женщиной, чтобы и обо мне знали, а не синим чулком заведующей мегерой и цербером, который следит за опозданием сотрудников и просто хочет, чтобы система работала отлаженно, как часы, хотя бы пока я здесь.
Я даже не хотела идти с ними на корпоратив, понимая, что я здесь лишняя. Что даже Надя мне намекнула, что у них всё налажено, а я лезу. Понимала, что должна сообщить о девочке, но что-то меня останавливало. То, что худо-бедно, но её лечат, хоть как-то, но одета и в семье. А что там? Я была там, и когда родители Стаса оформили надо мной опеку, хоть и подсуетились, чтобы я получила квартиру, я готова была у них в ногах валяться. Я там с самого рождения, а домашнему ребёнку там не выжить, и это система, страшная система, кухню которой я знала изнутри.
Во взгляде Стаса было что-то особенное, то, чего я не видела раньше. Чего не видела несколько лет.
Это было особенное. Восхищение вперемешку с удивлением. Хотя я так выглядела всегда, каждые праздники, и на пляже ловила восхищённые взгляды мужчин. Фигура для пятнадцатилетней дочери у меня была если не идеальная — идеал у каждого свой, я так считала, — но хорошая точно.
— Ты куда собралась? — вместо приветствия поинтересовался муж.
Точнее, бывший муж. Я всё никак не могла привыкнуть, но уже было пора. Он бывший муж, и больше ничего никогда не изменится.
— Это имеет значение?
Холодно и спокойно. Я по-другому не знала, как говорить, да и это вправду уже не имело никакого значения.
Я не понимала, зачем он пришёл. Там был его ребёнок, его женщина, а мы уезжаем... Да, здесь тоже его ребёнок. Разводимся мы с ним, а Софа здесь ни при чём. Дети не виноваты, что так выходит. Настраивать Софу против отца я не собиралась, да и всё было понятно после вчерашнего.
— На работе все узнали, как-то вышло всё не так! Отец звонил, они враги, он ненавидит Новикова! Орал, что ты их дочка, а я никто!
Стас сел на пуфик в коридоре, а я стояла посередине с кисточкой в руках. Всё как-то несолидно и глупо. Я всё это понимала. Интересно, могучего Аксенова, правдоруба и борца за справедливость, совесть замучила?
— Следствие в тупик заходит! Подробности леденящие душу всплывают! Это твой детский дом, и там полы моет дочь директрисы! Ты же её помнишь?
Киваю.
— Она приходила ко мне на приём с внучкой!
Стас смотрит мне в глаза.
— Почему ты мне не сказала?
— Зачем? Это только сегодня было, и смысл звонить!
— Она узнала тебя?
— Она так бухает, что сама себя скоро перестанет узнавать! Двадцать лет прошло, я её еле узнала! По голосу!
Аксенов выругивается.
— Такие вещи нужно говорить! Хоть бы отцу позвонила!
— Я не стала их тревожить, Лиза сказала, у мамы давление!
— Да из-за сына-мудака! Я не знал, что Оксана дочь Новикова! Так вышло!
— Родится внук, и их сердце оттает!
Аксенов продолжает внимательно смотреть на меня. Буравить своим взглядом. В нём что-то особенное, то, что словами не передать.
— Олеся, что с тобой? Я думал, это травма от детдома!
Я вздрагиваю, только вот этого не хватало. Этого я не люблю, это моё личное, и никому, даже ему, я не давала туда заглядывать никогда.
— А что со мной? Мой муж с другой женщиной спит, и всё у всех хорошо! У тебя ребёнок будет от неё! Что со мной, может, с тобой? При чём тут травма?
— Тысячи женщин на твоём месте скандал бы устроили, а ты холодная, как лёд! Ты считаешь, это нормально?
— Да, нормально! Я не базарная торговка, и я видела, как вы в снежки играли! Тебе там хорошо! Держать я тебя точно не буду!
Стас встаёт и подходит ко мне. Вжимаюсь в стену.
Я его люблю, очень сильно люблю и понимаю это, но держать не смогу. Да и есть такие вещи, которые простить невозможно.
Я не могу простить его смеха, улыбки и того, что он с ней. Слёзы дочери и свою боль, её боль, все перешёптываются, все знают. Это невозможно простить, нельзя.
— Оксана беременна! Ты сама понимаешь, она справится, но я не хочу, чтобы мой ребёнок рос без отца!
— Он и не будет расти! Я спокойно дам тебе развод!
Произношу все эти фразы — шаблонные, дешёвые, как из домашнего, с романов и мыльных опер, — а у меня сердце бешено стучит и сейчас с груди выпрыгнет.
Спокойно произношу, будто стихотворение выучила. Только никто не знает, как мне больно, как...
— Олеся!
Стас пытается меня коснуться, а я высвобождаюсь и иду к зеркалу, едва сдерживая слёзы, едва сдерживая боль, которую похоронила, которую запрятала, так почему всё так, почему...
Почему так больно, почему и как мне справиться с этой болью, как...
— А всё-таки куда ты собираешься?
