Игра в измену - Мари Соль
— У нас гости? — щурится он в мою сторону.
Я виновато прикусываю губу:
— Люда пришла за вещами.
— Что?! — меняется сын в лице.
Вот уж кто, наверное, смог бы выгнать её, так это он! Неужели, выгонит?
Максим застывает в дверях кухни, глядя на идиллию, которая там образовалась. Я оказываюсь у него за спиной, и вижу, как Люда вскинула голову.
— Макс! Макс! Люся вернулась!
Людмила сглатывает и выпрямляется. Порывается встать, но мой сын резко отталкивается от двери и взбегает наверх по ступеням. Он предпочёл не вмешиваться. Он — молодец! А вот мне бы стоило вмешаться…
— Всё, малыши! Люсе пора собираться, — говорю я, решительно сгребая рисунки со стола, — Скоро папа придёт, надо ужин готовить.
— Ну, мааааа! — кричат они хором.
И я вновь чувствую себя злодейкой в собственной семье. Той, кто отнимает у детей их любимую игрушку.
Люда встаёт, соглашаясь со мной:
— Да, мои хорошие, мне на самом деле пора.
Стойко выдержав слёзы и сопли детей, я позволяю ей выбрать рисунок на память. Она берёт принцессу, которую нарисовала Машка. И дракона, которого изобразил Ванюша.
— А ты будешь к нам приезжать, Люся?
— А ты будешь нам писать?
— А ты будешь звонить нам? Хотя бы иногда!
— Люся, а когда ты вернёшься?
— шквал вопросов бьётся, как волны о борт корабля. А Люда, подобно «Титанику», выплывает из нашего дома.
Дети, стоя в дверях и утешая друг друга, провожают её. Даже Шустрик притих и сел на пороге. И только я мысленно ликую, глядя, как Людмила смахивает слезу со щеки, исчезая в калитке! Дверца за ней закрывается.
Занавес.
Вечером, когда возвращается Зимин, близнецы, естественно, рассказывают ему о визите Людмилы. И о том, что она «обещала звонить и справляться о каждом их прожитом дне». Ну-ну! Было бы сказано.
Димка, поужинав, возникает в дверях моей спальни. Теперь эта спальня — моя. А его — кабинет. И в пределах дома у нас, у каждого, свои жизни.
— Ань, — произносит он, — Я хотел сказать…
Я мажу руки питательным кремом. С тех пор, как мне пришлось заменить гувернантку, я стала пренебрегать лаком для ногтей. Ибо постоянное мытьё посуды за детьми, уборка за Шустриком и прочее, делает мой маникюр непригодным для носки.
И как только женщины умудряются сами справлять со всем этим? Нет, пожалуй, стоит послушать его, и нанять новую гувернантку. Старую, страшную, жирную, и желательно с бородавкой на носу, из которой будет торчать чёрный волос…
— Что? — говорю, поднимая на мужа глаза.
— Я хотел сказать, — повторяет он, — Ты молодец! Это… очень великодушно с твоей стороны, что ты позволила Люде проститься с детьми.
Секунду я смотрю на него, полагая, что это — издёвка. Но, кажется, нет! Он вполне серьёзен.
— Да, я такая, — с ухмылкой вздыхаю, — Ве-ли-ко-душ-ная!
Он как будто собирается ещё что-то сказать, но я делаю вид, что ищу что-то очень важное в прикроватной тумбочке, и он удаляется в свой кабинет.
Глава 29. Хорошая киса
— Боюсь, что когда я разведусь, ты бросишь меня, — утыкаюсь я Пашке в грудь.
Мы лежим на разбросанных матах, в моей студии. Его запах, ставший уже привычным, пьянит и волнует.
После того, нашего первого секса, прошло не так много времени. Но с каждым разом я как будто узнаю саму себя лучше, открываюсь ему. А он — мне.
— С чего ты взяла? — он, вальяжно разлёгшись, и подложив под голову валик из кофты, лениво ласкает мою спину рукой.
— Трое детей, Паш! — напоминаю я, — Зачем тебе этот геморрой?
Называть так своих любимых деток — это, конечно, плохо. Но я — реалистка! И лучше уж так, чем питать иллюзии на свой счёт.
— Ну, а может быть, из меня получится неплохой отчим? — усмехается он, — Отцом я нормальным не стал, — добавляет он с горечью.
— Почему? — говорю, — Ты же видишься с ней? — имею ввиду его дочь.
Пашка машет свободной рукой:
— Разве это общение? Она уже папой его называет, а я так, папа номер два.
Я глажу его затерянные в волосках полукружия сосков. Хочется как-то утешить! Но всё, что я могу, это быть рядом с ним. Надеясь, что этого достаточно.
— Есть у меня ещё один детёныш, — неожиданно говорит он.
Я поднимаю лицо от груди:
— Что? Как…? Но ты не рассказывал.
— Да как-то… не было повода, — сетует Паша.
— А… как это вышло? Кто она? — стараюсь, чтобы в моём голосе не звучала ревность.
Ревновать его глупо! Он — свободный человек. В отличие от меня. Хотя, вот в эти моменты, в эти наши вечера, я тоже чувствую себя с ним совершенно свободной…
— Была одна, ещё после развода. Как-то с ней, то сошлись, то расстались, то снова сошлись, — начинает он вяло рассказывать, — А потом она такая, хоп! Я беременна. Ну, может, рассчитывала, что я замуж позову? А я был не готов как бы. Но и на аборт не погнал! Просто сказал, что никаких, мол, от меня попыток не жди. Я, мол, не просил тебя об этом! А она такая говорит: «Я для себя, я ни на что и не рассчитываю. Просто хочу, чтоб ты знал».
Подперев подбородок кулачком, я наблюдаю за ним. За щетинистым подбородком, мягким ртом и выступающим носом. Пашка вздыхает, отчего я приподнимаюсь на нём.
— А потом что?
— Да потом…, - хмыкает он, — Ничего. Так и жили. Она себе, а я себе. Вижу их иногда, с детёнышем вместе. Как-то странно это, знать, что я его папа. Уж лучше б не знал!
Мысль о том, что, если малыш ещё маленький, он ещё может стать папой взаправду, так и остаётся внутри меня. Я боюсь, что эта мысль засядет в нём, оживёт, превратится в реальность.
Это эгоистично с моей стороны, но я не могу отпустить его к другой. Ведь он мой! Я берегу его для себя. И пускай пока точно не знаю, сумеем ли мы… Но сама мысль об этой возможности греет.
— А кто там… мальчик, или девочка?
— Пацан, пять лет вроде должно быть, — вздыхает Пашка.
Ну, что ж. Всё по-честному! У него бывшая жена. У меня почти бывший супруг. У него оказывается двое разнополых детей. У меня целых трое.
Максим вырастет, Машка с Иваном чуть-чуть повзрослеют, и я смогу сказать им о том, что отныне у нас с их папой разные жизни.
— Женишься на ком-то другом, — сочувствую вслух самой себе, — Не дождёшься
