Я бы тебя не загадала - Алекс Хилл
– Ты просто не с тех книг начал! – верещу я, извиваясь.
– Да ты что? А с каких нужно было? «Гордость и предубеждение», «Мастер и Маргарита», «Грозовой перевал»? Или от какой фигни вы еще тащитесь?
– Это вечная классика! – взвизгиваю, случайно пихнув Никиту в живот, и мы оба замираем.
Испуганно хлопаю ресницами, не представляя, что будет дальше, и хочу уже было поджать ноги, но Никита возвращает их на свое колено и продолжает разговор как ни в чем не бывало:
– Вечная, говоришь? Я так не думаю. Эти истории для других людей, другого поколения, с другими жизненными устоями и укладами. Лет через пятьдесят дети вообще не будут понимать, о чем и на каком языке написаны классические книги.
– То есть ты их все-таки читал?
– Предпочитаю реальные истории, то, что происходит сейчас, в наше время. Вот что может быть интересно, а не выдумки старых шизофреников, алкашей и наркоманов.
– Проблемы и переживания так или иначе схожи между собой, они не зависят от времени, только от людей, – отчаянно настаиваю на своем. – И в книгах тоже встречаются реальные истории!
– Посыпанные зефирками и шоколадками? Ведущие к счастливому финалу, где все мирятся и чаи гоняют за общим столом? Это иллюзия, созданная для того, чтобы такие впечатлительные экземпляры, как ты, с мостов не прыгали из-за ерунды. Человек, испытавший настоящий ужас или переживший болезненную утрату, никогда не захочет делиться этим с кем-то, а тем более со всем гребаным миром.
– Неправда! Иногда, чтобы стало легче, необходимо выпустить свою боль, разделить ее с кем-то, кто поймет и примет!
Эхо моего голоса прокатывается по кабинету, а острый взгляд Никиты призрачным лезвием упирается в центр моей груди. Наш спор будто и не о литературе вовсе, не о чужой боли, о нашей, о нас. Никита защищает свои принципы, а я кричу о том, чего мне так не хватает.
– И как оно? Ты пробовала? Пробовала делиться своей болью? – Хриплый голос рассыпает мурашки по моей коже.
– А ты? – так же тихо отзываюсь я.
– У меня нет проблем или сожалений.
– От пиздоболов не скроешься.
– Что ты там мяукнула? – Никита угрожающе наклоняется вперед.
– Сказала, что ты лжешь. – Смело тянусь ему навстречу.
Никита раздраженно поджимает губы, но я и не думаю пугаться или отстраняться. Выдерживаю его пристальный взгляд, сколько могу, и все-таки опускаю ресницы из-за нежного прикосновения к кончику моей левой брови.
– Кто это был, Аня?
Дрожь пробирает до нутра, колючки прорастают под кожей. Не хочу вспоминать, не дам Никите и в этот раз отвести от себя внимание. Его несгибаемый образ, конечно, впечатляет, но… Забираюсь ладонью под густую темную челку и нащупываю грубую, зарубцевавшуюся кожу.
– А у тебя?
Никита перехватывает мою руку и стягивает по своему лицу, отстраненно смотрит вниз и неожиданно переплетает свои пальцы с моими. Пара секунд кажется вечностью, спор остается позади. Наши ладони крепко прижаты друг к другу, и тут я вижу, как Никита набирает в легкие побольше воздуха, словно вот-вот заговорит. Стискиваю до боли его руку, чтобы отвлечь и остановить. Сердце бешено тарабанит в ребра, и я все сильнее сжимаю пальцы, умоляя Никиту молчать. Мне, может, и хотелось бы узнать его историю, но я не готова взамен делиться своей. Он не поймет, посмеется и осудит, а меня без того есть кому судить.
Приваливаюсь плечом к спинке дивана и говорю куда уравновешеннее, отпуская заметно побелевшую ладонь:
– Давай сменим тему. В точке зрения на литературу мы явно не сходимся.
– Отвергаешь – предлагай, – ровным тоном отвечает Никита.
– Что насчет кино?
– Приглашаешь? – ухмыляется он, поглядывая на меня исподлобья.
– Для начала неплохо бы выбрать фильм, из-за которого мы не подеремся, – скромно улыбаюсь я.
– Это будет непросто.
– Я и не надеялась.
Минуты бегут, а за закрытой дверью кабинета двое валяются на диване, непринужденно болтая о всякой ерунде, и чем дольше мы с Никитой говорим, тем обыденнее для меня становится его манера общения. Колкости не ранят, грубость не злит, а пошлые шуточки почти не смущают. Я даже не замечаю, как тянется время, слушаю Никиту, сама рассказываю о чем-то. Никита Сергеевич, оказывается, далек от мира кино и сериалов, в свободное время он спит, все остальное занимает работа, которую в общем и целом нельзя назвать скучной. Вот так мы и обмениваемся историями, я – теми, что видела на экране или страницах книг, он – теми, что наблюдал в реальности. А еще у нас есть музыка, что звучит из основного зала караоке, она тоже становится неплохим костылем для беседы: иногда мы с Никитой замолкаем, чтобы послушать какой-нибудь трек, а потом кто-то из нас рассказывает забавный случай, связанный с этой песней.
– И тогда этот хер сказал мне… – Никита вдруг прерывается, вынимает из кармана телефон и отвечает на звонок. – Слушаю. К пятнице? Сейчас узнаю. Аня, у тебя на компе есть что-то сильно важное?
– А что? С ним все плохо? – встревоженно спрашиваю я.
– Нет, но деталь на замену придет только через несколько дней. Неделю без него переживешь?
Напрягаю мозг, непростительно размякший за последние пару часов. Часть учебных материалов есть у меня на флешке, к среде нужно подготовить доклад к семинару культурологии, но я что-нибудь придумаю.
– Переживу.
Никита кивает и возвращается к телефонному разговору:
– Не критично, Тох, занимайся. Да, спасибо. Давай, на связи.
– Ты сказал кому-то спасибо? Ушам не верю, – усмехаюсь я.
– И не верь, тебе послышалось, – отвечает Никита, сжав мою ступню, что все еще лежит у него на колене, и продолжает смотреть в экран мобильного, набирая кому-то сообщение или записывая что-то.
– Долг зовет? – как можно беспечнее спрашиваю я.
– Да нет.
– Девушка пишет?
Никита опускает телефон, и я тут же отвожу взгляд, ругая себя за излишнее любопытство. Зачем я вообще об этом спросила?
– Аня, тебе же завтра на учебу, да? – Никита игнорирует последний вопрос, и мне стоило бы выдохнуть, но я скорее задыхаюсь. – Уже начало двенадцатого, давай-ка я отвезу тебя домой, а то в мешках под глазами уже можно трупы прятать.
Горько хмыкаю, опуская ноги, и нащупываю ботинки. Похоже, я угадала: Никите написала какая-то красотка, что ждет его там, в свете цветных огоньков, и сейчас он проводит меня, а потом приведет сюда ее, но уже не для дружеских бесед. Потуже затягиваю шнурки, а Никита толкает меня плечом, сев рядом.
– Ну что ты снова дуешься, а? Я же о тебе забочусь.
– Да, и оскорбляешь одновременно.
– Малышка, если бы
