Сезон непрочитанных писем - Татьяна Ганская
«Очень дорогой мне человек…» — эти слова продолжали звучать у неё в голове, как отголосок колокола. Простые, точные. Он не отвернулся. Не испугался. Не ушёл.
Девочки снова улыбнулись, не ожидая от Марты слов, а просто глядя на неё с детским интересом. Младшая, та, что с красным шарфом, сделала шаг к ней и сказала:
— Ты красивая. У тебя глаза добрые.
Эти простые слова окончательно сломали ту ледяную стену, которую Марта уже строила внутри.
Она глубоко вдохнула, чувствуя, как слёзы вновь подступают к глазам. Но это были уже не слёзы боли, страха или обиды. Это были слёзы облегчения и освобождения.
Марта кивнула девочкам, посмотрела на Сандру и Эдгара и перевела взгляд на Эрика. Он тоже смотрел на неё — внимательно, настойчиво, но без давления.
«Ждёт… — подумала она. — Ждёт моего решения. Не толкает, не тащит — просто ждёт».
Она почувствовала, как пальцы Эрика слегка сжали её руку — не для того, чтобы удержать, а чтобы дать понять: я рядом. И это было всё, что ей сейчас было нужно. Не громкие признания, не страстные речи — просто уверенное, спокойное, неотступное рядом.
Она всё ещё молчала, но теперь внутри неё было тихо. Удивительно тихо. Впервые за долгое-долгое время. И в этом молчании уже начинала оформляться её новая жизнь. Та, в которой будет больше правды. Больше честности. И больше тепла.
Это было не с ней. Не по-настоящему. Будто она стояла в стороне — не на площади у храма, а по другую сторону объектива, словно смотрела на всё происходящее через матовое стекло или холодную линзу кинокамеры. Всё происходило слишком ровно, слишком правильно, почти постановочно. Эрик стоял рядом с ней — виноватый, немного растерянный, но всё равно тот же, знакомый. А напротив — улыбающаяся женщина, его бывшая жена, и её новый муж. Рядом — две девочки, чьи лица светились искренним детским интересом.
Марта не ощущала земли под ногами. Эта сцена будто взялась из другого сценария, не того, к которому она готовилась всю мессу, пока в её голове крутились обрывки кошмара, сомнений, унижений. Всё должно было быть по-другому. Разоблачения, обвинения, холодное отчуждение, взгляды исподлобья, неловкость. А тут — ни малейшего намёка на враждебность. Ни ревности, ни злобы. Никто не пытался её оценивать или осуждать. Напротив — их взгляды были мягкими, доброжелательными, даже радушными.
Она чувствовала себя посторонней на собственной премьере. Как актриса, пришедшая на съёмочную площадку и обнаружившая, что её роль отдали другой. Да, она стоит тут, всё слышит, кивает, даже улыбается, как положено. Но где-то внутри у неё только, что щёлкнул замок: она не верила, что всё это происходит на самом деле. И, быть может, именно эта нелепая лёгкость, доброжелательность и простота пугали её сильнее всего.
— А ты красивее, чем прошлая папина подруга, — без всякого стеснения сказала младшая из девочек, с абсолютно обезоруживающей детской прямотой глядя на Марту.
Вся группа на миг замерла, будто кто-то случайно нажал на паузу. Воздух вокруг натянулся, как струна. И Марта вдруг поняла, что даже к этому была не готова. К детской искренности, к неотфильтрованной правде, которая не нуждается в подводках и обоснованиях.
Её сердце ёкнуло — не от боли, не от стыда, а скорее от растерянности. Она не знала, что сказать. Не знала, как правильно отреагировать. Она чувствовала себя так, будто попала в чужой, очень близкий, но всё же не её мир, где уже установлены свои связи, свои шутки, своя история. Её история, как бы она ни старалась, только-только начиналась. И начиналась не по её сценарию.
— А почему ты плакала? — тут же добавила девочка, глядя на неё огромными ясными глазами без какой-либо задней мысли.
Вот это уже было больно. Вопрос, в котором не было ни капли насмешки, но и никакого сочувствия — просто желание понять. Понять чужую взрослую боль, которую эта девочка с маленькими бантиками в волосах едва могла себе представить.
Марта почувствовала, как её дыхание сбивается. Она не могла придумать, что ответить, и, возможно, к лучшему, что кто-то ответил за неё.
— Её очень взволновала месса, — тихо сказала Сандра, бывшая жена Эрика, присев рядом с дочерью. — Ты ведь помнишь, как тяжело было маленькому Иисусу: он родился в сарае, среди овечек, коровок и осликов…
И все заулыбались. Кто-то рассмеялся мягко, искренне, по-доброму. И даже Марта — сквозь внезапный, щемящий ком в горле — тоже выдавила улыбку. Не потому, что было весело. Потому что иначе было нельзя. Система, в которую она внезапно попала, не терпела фальши. Это была система искренности, открытости, живого человеческого тепла. И в ней она чувствовала себя обнажённой и тронутой до глубины души.
Марта всё ещё стояла рядом с церковью, ощущая себя не собой, а тенью самой себя. Все участники этой сцены были ей теперь знакомы… и совершенно чужими. Слишком гладко, слишком гармонично, слишком правильно всё было. Ни капли той напряжённости, которую она ожидала. Ни упрёков, ни надменности, ни снисходительных улыбок. Только спокойная доброжелательность, граничащая с теплом. Сандра, эффектная, уверенная женщина, её муж — спокойный, сдержанный, надёжный до мозга костей. Дочери — живые, искренние. И Эрик выглядел органично рядом с ними, словно никогда и не выходил из их круга.
Когда Сандра, с тем же дружелюбным тоном, пригласила их с Эриком к себе на рождественский ужин, Марта на миг онемела. От удивления, от нежелания вторгаться, от страха снова стать лишней.
— Спасибо, — выговорила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Но, пожалуй, в другой раз.
Сандра кивнула:
— Конечно. В другой раз. Праздники ведь сегодня не заканчиваются.
Это было сказано легко, без намёков, без скрытых смыслов. Просто как факт. И вдруг Марта поняла — здесь её никто не прогоняет. Но и не держит. Она не враг, не угроза, не замена. Она просто Марта.
А Эрик не исчез, не отвернулся. Он был рядом.
— Я провожу тебя, — сказал он негромко, когда остальные уже готовы были направиться к машине. — Хочу… нет, должен. Нам нужно поговорить.
— Это далеко, — тихо возразила она, словно всё ещё проверяя его намерения.
— Тем более, — он улыбнулся. — Нам есть, о чём поговорить. Нам очень нужно поговорить.
Они
