Без твоей любви этот мир не для меня - Мара Евгеника
И я никому не позволю отнять у нас это счастье, которое нам далось дорогой ценой. Не позволю даже себе.
Вспоминаем ли мы о том, что случилось с нами десять лет назад? Да. Вспоминаем.
Два раза в году. На день рождения Вани. И в дату смерти его мамы, Маши. Мы садимся все вместе. Я зажигаю свечу. Мы молчим минут пять. А потом Ваня говорит: «Мама, а расскажи про мама Машу. Какую-нибудь историю. Я хочу знать».
Я рассказываю то, что знаю о женщине, которая дала Ване жизнь. Про её печальные глаза. Про то, как она смотрела на детей. Про то, как Бог сначала не дал ей детей. А потом дал. Ваню.
Иван слушает внимательно, не перебивая. Потом кивает и уходит.
Я смотрю ему вслед и думаю о том, как вырос мой малыш. Какой он стал. Худенький, как и был, но сильный. И глаза — всё те же, Саввины. Синие-синие. Добрые.
Мы долго не говорили Ване правду о его своей матери. Думали, как, когда, зачем. Но…
За нас всё сделала чёртовка Маруська.
Я помню этот вечер, как сейчас.
Три года назад. Ночь. Я вышла попить воды. В доме тихо — все спят.
Проходя через гостиную, замерла.
На диване сидел Ваня. Нахохлившись, как воробей. Глаза большие, грустные.
Я подошла, села рядом.
— Ванюша, ты почему не спишь?
— Думаю, — ответил тихо сын. — Мама, вы отдадите меня в детский дом?
У меня сердце оборвалось и рухнуло вниз.
— Ты о чём, сынок?
— Я же не ваш сын…
Ваня смотрит на меня, и в его взгляде — была такая боль, что я перестала дышать.
— Ну, то есть ты не моя мама...
— Кто тебе об этом сказал? — еле выдавила я из себя.
— Маша…
Ваня вздохнул.
— Мама, не ругай Машу. Она не со зла. Она просто сказала, что я приёмыш. Что у меня была другая мама. А потом она умерла. И меня отдали вам.
Ваня опустил голову.
И я увидела, как его плечи затряслись. Но…
Он не плакал. Он держался, как настоящий мужчина. Точно как Савва.
Тут же из спальни выбежала Машка. Сонная, растрёпанная, но глаза испуганные.
— Я не хотела! — прошептала дочуринка. — Я не со зла! Я просто... я просто сказала правду! Ваня, прости! Я тебя люблю! Ты мой брат! Самый лучший! Не уходи! Пожалуйста, не уходи в детский дом!
Машка бросилась к Ване, обняла его, поцеловала в щёку.
— Ты глупая, — ответил Ваня тихо. — Я никуда не уйду. Куда я без тебя, Машуня?
Они сидели обнявшись — маленькие мои.
Я смотрела на них и чувствовала, как слёзы текут по щекам.
— Ты наш, Ваня! — тихо произнесла я. — И только наш! И я твоя мама, а ты мой сын. Но... у тебя правда была мама.
Ваня поднял голову, посмотрел на меня.
— Расскажи, — попросил.
И я тогда рассказала впервые:
— Мокрое мама была хорошая. Она тебя любила. Очень. И хотела, чтобы ты жил в семье. В настоящей. С папой. И с мамой.
— С тобой? — спросил Ваня.
— Со мной, — кивнула я. — Она знала, что я смогу тебя полюбить.
— И ты полюбила?
Ванюша посмотрел на меня в упор.
— Я полюбила тебя в ту секунду, как увидела, — честно сказала я. — И я поняла — ты мой.
Ваня плакал. Машка плакала. Я плакала. Мы сидели на диване, обнявшись, и плакали все вместе.
— Она на небе? — спросил Ваня.
— Да. В раю.
— Она видит меня?
— Конечно. И гордится тобой.
— Я буду стараться, — прошептал он. — Чтобы она гордилась.
— Я знаю, — сказала я. — Ты и так молодец.
После этого разговора прошло три года.
Ваня ни разу не говорил о детском доме. Ни разу не сомневался, что он наш. Он принял правду. Он живёт с ней. Он знает, что у него две мамы — одна на небе, вторая здесь, на земле. И обе его любят.
Иногда я смотрю на него и думаю: как я могла когда-то не хотеть его принимать? Как могла говорить: «Я не буду воспитывать твоего ребенка»? Как могла желать... страшного? Господи, какой же я была дурой.
Но теперь — всё иначе. Теперь я — мать. Его мать. И я никогда не отдам его. Никому.
Прошлой зимой мы с Саввой снова поехали на остров.
На пляже Савва обнял меня. И мы смотрели на океан.
— Жалко, что нельзя вернуть время назад, — произнёс мой любимый.
— Зачем? — удивилась я.
— Чтобы избежать ошибок. Не причинять тебе боль.
— Не надо, — произнесла я, прижавшись к нему. — Всё было правильно. Каждая ошибка. Каждая слеза. Каждая боль. Без этого мы не стали бы теми, кто мы есть сецчас.
— Кто мы есть? — спрашивает он.
— Семья, — отвечаю я. — Настоящая. Которая прошла через ад и не сгорела. Которая умеет прощать. Которая любит. Настоящей любовью. Безусловной.
Савка смотрит на меня. Долго, нежно, как в тот первый раз на катке, когда мне было пять, а ему десять.
Я закрываю глаза и чувствую, что время остановилось. Не потому, что мы застыли. А потому, что мы нашли друг друга. И больше не отпустим.
Вечером мы сидим на веранде. Дети уже спят. Мы с Саввой пьём чай и смотрим на звёзды.
— Марин, — говорит он. — Ты жалеешь?
— О чём?
— Что вышла за меня. Что родила столько детей. Что прошла через всё это.
— Нет, — отвечаю я. — Ни разу. Даже когда ненавидела. Даже когда плакала. Даже когда хотела убить.
— Прямо-таки убить? — смеётся Савка.
— Прямо-таки, — киваю. — Но потом передумала.
— Почему?
— Потому что поняла: без тебя не смогу. Ты — моя жизнь, Савва. Даже когда ты козло–баран…
— А ты — моя…
Говоря, Савка подхватывает меня на руки и усаживает к себе на колени. — Даже когда ты стерва…
— Я не стерва, а стервочка, — уточняю безобидно.
— Ты — Хозяйка Медной горы, — улыбается. — Это страшнее.
Мы молчим. Смотрим на звёзды.
— Савва?
— Ммм?
— Спасибо тебе.
— За что, милая?
— За то, что ждал. За то, что любил. И любишь.
— Я любил тебя, моя заноза, и буду любить всегда, — говорит Савва. — Всегда.
Я вспоминаю нашу жизнь. Взлёты и падения. Ссоры и примирения. Развод и воссоединение. Столько всего. А кажется — только вчера.
В моей голове проносится картинка. Один подъезд на двоих. Савве десять, мне пять. Он впервые ставит меня на коньки, держит за руки, боясь, что упаду. Я смотрю на него и влюбляюсь. На всю жизнь.
Тогда я ещё не знала, что этот мальчик станет
