Любовь генерального - Асти Брамс
Хотя для меня время растянулось в мучительную резину, я всё же осознала, что она задерживается и начала нервничать. Рядом со мной постоянно кто-то крутился – то акушерка, то медсестра с нестираемой улыбкой, – но мне вдруг стало одиноко и страшно. Может она что-то выяснила о Роме и боится сказать?
В какой-то момент я так занервничала, что уже сама решила идти за ней, но дверь в палату наконец распахнулась, и показалась Женька. Мне сразу не понравилось её лицо. Оно было какое-то хмурое, замкнутое, с оттенком растерянности.
– Ты чего так долго? Что-то случилось? – тут же набросилась я с вопросами, морщась от подступающей боли.
– А? А нет… я с детьми разговаривала по телефону, – как-то не уверенно отозвалась она.
Тон голоса сестры меня не успокоил, а, наоборот, заставил поддаться ещё более паническим мыслям. До тех пор, пока я не обратила внимание на её губы… Когда она приблизилась, стало особенно заметно.
– А чего это у тебя… губы распухшие?
Женька вскинула на меня оторопелый взгляд, выражение лица стало каким-то глупым.
– В смысле? Ничего они не распухшие… не выдумывай.
Я прищурилась. Ага, а сама же тут же попыталась прикрыть их пальцами и глаза отвела.
– Насчёт Ромы, что-нибудь известно? – измученно и безнадежно спросила я.
– Всё хорошо, Надь, – успокаивающим и чересчур сладким тоном отозвалась Женя. – Не волнуйся о нем. Как только что-то выяснится, Лёша сам придёт и всё нам скажет!
У меня аж бровь дернулась
– Так он уже «Лёша»? – выдала я с намёком в голосе, пытаясь поймать её взгляд.
Однако сестра не успела ответить. В палату уверенно вошёл Игорь Витальевич – врач, который в последнее время наблюдал мою беременность, – в компании акушерки. Женщина сорока лет, с добрым лицом вышла несколько минут назад и мне сразу показалось, что она чем-то озадачена.
– Ну что, Надежда, посмотрим, как дела? – бодро воскликнул врач, надевая стерильные перчатки.
Меня на тридцать долгих секунд вырвало из реальности схваткой, только затем, стиснув зубы, я перекатилась на спину, чтобы он мог осмотреть раскрытие. Так ждала, что он скажет: «Осталось совсем немного!» Однако мужчина молча отстранился и обратился к акушерке, скидывая перчатки.
– Готовьте операционную.
– Что?.. – взволнованно выдохнула Женя, вскакивая со стула.
– Что случилось?.. – испуганно произнесла я. – Что-то не так?
Посмотрев на меня, врач успокаивающе улыбнулся и подошел ближе.
– Схватки в хорошей динамике, но раскрытие идёт слишком медленно, Надя. Малышке тяжело, начинается кислородное голодание. Я принимаю решение, чтобы обойти риски, – волевым тоном сообщил он. – Не волнуйтесь – наркоз будет эпидуральным, а значит, вы всё будете видеть и слышать! Но уже без боли.
Я беспомощно посмотрела на сестру. Она крепко взяла меня за руку словно почувствовала, как мне отчаянно необходима сейчас опора, единственное родное тепло в этой стерильной белизне.
– Врачу виднее, Надь. Лучше прислушаться, – посоветовала Женька, хотя в глазах дрогнула струнка страха.
– Рома должен знать!.. – вырвалось у меня вместе с тихим всхлипом. – Он должен быть в курсе происходящего…
– Нам придётся справляться без него, – заключила сестра, и в ее утешительном голосе прозвучала горькая правда.
Уронив голову на подушку, я закрыла глаза и почувствовала, как по вискам потекли горячие слёзы. Мне не хотелось справляться самой. Я отчаянно нуждалась в его поддержке, его твёрдой руке, его голосе! Только так я могла бы успокоиться…
Дальше всё происходило с калейдоскопической быстротой. Даже присутствие Жени, которую допустили в операционную, меня не успокаивало. Её полностью одели в синий стерильный халат, маску и шапочку. Она не отпускала мою руку ни на секунду, но от паники и странной, накатывающей слабости мне становилось дурно.
Когда меня завезли в ярко освещённую операционную и отгородили синей шторкой, стало особенно плохо. Но оказалось, это было не только от страха…
– Давление падает! – чётко объявил голос анестезиолога где-то у меня за головой.
– Контролируем. Надежда, не теряем сознание! – это был уже голос моего врача, спокойный и властный. – Разговаривайте с ней.
– Ты слышала? Давай, держись! И расскажи мне что-нибудь, – велела Женя, сжимая мою ладонь.
– О чём, например? – мой голос прозвучал как-то слабо и отдалённо.
– Например… Вспомни какую-нибудь смешную историю, о которой я не знаю!
Голова плохо соображала. Мысли путались, цепляясь за обрывки.
– Ничего не приходит… не помню ничего…
– Давай, постарайся!
Сделав тяжелый вдох, я заставила себя смотреть в потолок.
– Ты же помнишь Адриана? Сына Ромы?..
– Ага. Такой заносчивый индюк с растрепанной шевелюрой.
– Угу… – Снова вдох – глаза все труднее удавалось держать открытыми. – Так вот… однажды… Моя Машка нагадила ему в брендовые ботинки…
Мне показалось, я услышала сдавленный смешок Жени. Но не была уверена, потому что всё начало расплываться перед глазами. Свет, лица, звуки превратились в мутное пятно. Я уже не понимала, где что.
Почему же так долго? Когда мою малышку вытащат?.. А может, её уже вытащили? Тогда почему она не плачет?!
Края зрения начали темнеть, сгущаясь в чёрный туннель.
«Мне нельзя терять сознание. Нельзя!»
– Женя… – попыталась я произнести, но не знала, получилось ли. – Ты слышишь меня?
Я попыталась сжать её руку, но пальцы не слушались или скорее не почувствовали ничего. И тут вдруг возникло резкое, жуткое ощущение падения в пропасть… Не физического, а внутреннего, в полную, беззвучную темноту. Я рефлекторно вскинула руки и дёрнулась, уже не соображая, где нахожусь, но меня, слава Богу, поймали. Чья-то сильная, горячая рука крепко обхватила мою, словно удерживая на краю между сознанием и неизвестностью.
Тихий, хриплый, бесконечно родной голос прозвучал прямо у моего уха, пробиваясь через туман.
– Я здесь. Слышишь меня, любимая?
От неимоверной слабости не получалось открыть глаза. И убедиться, что это не галлюцинация.
– Я падаю, Рома…
– Не бойся, я тебя держу. И никуда не отпущу! Обещаю.
