Путешествие за дымковской игрушкой - Борис Михайлович Носик
Никогда в жизни не было мне так весело в новогоднюю ночь. И вот теперь, стоя над оврагом, я без труда представил себе вятскую «свистунью», прибавив к пережитому тогда в Будапеште неуемный разгул русской пляски, пестроту костюмов, весенние ветры с Вятки и, конечно, сверкающую своими неправдоподобно яркими красками и золотистой поталью дымковскую игрушку.
Мне думается, что «свистунья» возродится в Кирове, как возрождается масленица, проводы русской зимы. Ведь спрос на веселье и праздники растет с каждым годом, как растет спрос на веселье дымковской игрушки. Кстати, в эту зиму оформляя новогоднюю елку на главной площади, кировчане использовали мотивы «дымки». Ч4а площади выросли гигантские деревянные барыни и коники. И мне не раз приходилось слышать рассказы кировчан об этом празднике.
Подул ветер. Холодней стало у пустынного Раздерихинского оврага. Пора домой.
Город затихает, отходя ко сну. Почтенный массивный швейцар ресторана вежливо и настоятельно прощается с последними посетителями. Дикторша телевидения уже пожелала кировчанам спокойной ночи. Закрылся дежурный гастроном в центре. Прохожих стало меньше. И только таксисты еще продолжают обсуждать свои дела, стоя у подъезда гостиницы.
В ЗАРЕЧНОЙ СЛОБОДЕ
Назавтра после обеда я отправился в слободу Дымково, что размещается прямо напротив города, на том берегу Вятки. Мысленно я уже совершал это путешествие то пешком, то на пароме, то в лодке с каким-нибудь бородатым перевозчиком-дымковчанином. Но сейчас местные жители только качают головой.
— В Дымково? Раньше по льду ходили...
Старушка коридорная советует отложить путешествие:
— В ваших-то ботиночках! Нет, уж лучше отступитесь пока... Вот ужо мост новый пустят...
Я не хочу отступаться. Доехав на автобусе до Профсоюзной улицы, я спускаюсь к Вятке по весенней строительной распутице.
А у реки столпотворение. Мне повезло: в этот солнечный весенний денек открыли движение по новому мосту. Похоже, это большое событие и для кировчан и для дымковчан: много здесь прежде бывало мороки с переправой.
Дойдя в воскресной толпе гуляющих до середины нового моста, я остановился у барьера посмотреть на слободу. Я уже знал эти приземистые домики по фотографии в деньшинском альбоме. Художник писал, что глядя на слободу из города, невольно думаешь о меткости ее названия — так прижались домики к земле, так приплюснулись, что только дымки из труб и заметны на дальнем расстоянии.
Слобода мало изменилась с тех пор — все те же приземистые домики, те же смоляные лодки у дворов, те же дымки из труб. Глядя сейчас на слободу с нового моста, я думаю о том, что скоро, видно, изменится и дымковский пейзаж... По новому мосту потоком пойдут машины и автобусы, вырастут и в слободе новые большие дома, такие, как стоят теперь в Кирове. Вон уже сейчас растет в центре слободы какое-то кирпичное здание. Впрочем пока, если забыть о моторном гомоне и гудках на мосту, легко представить себе слободу такой, какой еще мальчишкой видел ее Алексей Деньшин, прибежавший сюда в поисках старушки, что делает удивительные глиняные фигурки.
...Старушка эта, Афанасьевна, ютилась в малюсеньком домике, ветхом и покосившемся, во дворе мастерской Ивана Петровича Караваева, той самой гипсовой мастерской, что задавила старинный промысел. Любимые собачки Афанасьевны лаем встречали Алешу, и под этот лай он входил в жалкую избушку, где стояла широкая лавка, русская печь, а повсюду были разбросаны комья глины. Старушка, Анна Афанасьевна Мезрина, встречала его добродушным ворчанием. «Ну, что ты все ходишь, да все сидишь в избе, да смотришь. Такой молодой, побегал бы лучше на воле». А он не уходил.
Он смотрел, как оживают в ее руках комья сырой глины, как начинают вдруг переливаться под ее кисточкой всеми цветами радуги маленькие беленые фигурки, и никуда не хотелось ему идти от этого чуда, от древнего народного промысла, ставшего самой большой любовью его жизни. Урчал серый кот, любимец Афанасьевны, луч солнца, пробившись в избу, золотил рожки оленей да кокошники барынь, и неторопливо лился ее рассказ о несладкой доле мастерицы:
«Работаешь, работаешь, до упаду и голодом насидишься, и поплачешь другой раз — все денег нету. За тридцать копеек свистульку сдаешь скупщику, а потом и находишься двадцать раз, никогда сразу не отдаст за всю работу...»
Так впроголодь жила эта замечательная мастерица, а работать ей приходилось по 18 и 20 часов в сутки. Сама она носила ведром глину из дымковского оврага в ту пору, когда спадала вешняя вода, сама запасала песок и месила глину. А однажды художник застал старушку за странным занятием: Афанасьевна отчаянно раскачивалась и приплясывала, стоя на краях большого чугунного котла, под которым был насыпан мел.
— Что ты делаешь, Афанасьевна?
— А как же еще-то мел растирать? — сказала она, закончив странную свою пляску.
Воспоминания Деньшина проходят сейчас передо мной. Я стою на новом мосту и гляжу оттуда на Дымково. Вот она, значит, какая, эта слобода, где по упоминанию «Адреса-календаря» за 1856 год пятьдесят девять семейств, то есть чуть не все население, занималось игрушечным промыслом. А еще кормились дымковчане перевозом. По весне же ловили они лес, что плыл вниз по Вятке. Вообще-то промыслы не были редкостью в вятской земле, где только один из десяти крестьян мог прокормиться от своего хозяйства. Но видать, все эти праведные труды, в том числе и глиняная игрушка, не принесли дымковчанам палат каменных: низко к земле клонились крыши их домишек, где с утра до вечера, давая волю своему воображению и нерастраченному женскому чувству, трудились безвестные народные мастерицы.
Я спускаюсь с насыпи и отправляюсь искать следы дымковских мастериц.
Права была коридорная: не в ботинках бы идти сюда по весне, прямо хоть «отступайся». Ноги проваливаются под снег, а там вода. Да и снежных островков осталось мало — все заливает. И дымковские избушки уже готовы к ежегодному потопу — весеннее солнце поблескивает на смоляных боках лодок...
— Мастерская игрушки? Вон она. Где новый дом строится... — И хозяева уходят в избу, а я остаюсь на зыбком снежном островке.
Но мастерская игрушки в Дымкове — это совсем не то, что я искал. Здесь делают гипсовых коней — наследие караваевской мастерской. А где «лепят из глины» — никто не знает.
— Вот пойдите на Первомайскую улицу, там живут какие-то мастерицы...
Из работающих постоянно в Дымкове, кажется, осталось только две мастерицы — Пенкина и Кошкина, обе снохи знаменитых некогда игрушечниц
