Б. НОСИК
ПУТЕШЕСТВИЕ
ЗА ДЫМКОВСКОЙ ИГРУШКОЙ
*
М., Издательство «Знание», 1966
ТАЙНА «МОДЕРНОВОГО КОНЯШКИ»
Этой весной мы сидели как-то у моего приятеля-археолога в небольшом, уютном кабинете на Ленинском проспекте, не спеша попивали кофе и беседовали тоже не спеша о том, о сем. Квартиру эту приятель получил совсем недавно, и все мы, и он сам. в том числе, еще не успели привыкнуть к тому, что здесь все так удобно и просторно, и красиво, и просто: низкие кресла, располагающие к беседе, приятные серые и вишневые стены, большие, во всю стену стеллажи, где длинные ряды всяческой книжной премудрости вдруг оживляются каким-нибудь сувениром — дареным или привезенным из дальних странствий. И вот, во время беседы один из нас, молодой инженер, встал и подошел к полке, туда, где в уголке пестрели яркие расписные глиняные игрушки. Там был забавный козелок в штанишках, задорно выпятивший бороду, и какая-то нянька с ребенком на руках и олешек с золотыми рожками, и коник, стройный, энергично откинувший голову, весь в маленьких цветных точечках. Все мы, кроме молодого инженера, уже видели здесь эти игрушки; его же, видевшего их, по всей вероятности, в первый раз, привели в восторг смелые выразительные контуры лепки и яркая радостная раскраска, так гармонировавшая с обстановкой кабинета.
— Здорово! — сказал он восхищенно. — Модерновый коняшка! Чешские?
Все засмеялись, впрочем довольно добродушно. Смеялись потому, что знали — игрушка эта дымковская, а стало быть, русская.
— Эти игрушки, батенька, — сказал хозяин профессорским тоном, — уже лет триста делают в слободе под русскою Вяткой. И их связывают с древними легендами о лихих новгородцах-ушкуйниках, о роковом «хлыновском побоище», и, конечно, с традиционной вятской ярмаркой «Свистуньей». Ну а вообще-то, если хотите знать, все это уходит корнями гораздо глубже — в античность, в языческую старину, в наши раскопки — в скифо-сарматские курганы.
Тут уж мы все засмеялись, а громче всех молодой инженер, потому что нам хорошо была знакома самая большая страсть нашего друга — эти вот скифские курганы, которые он ежегодно копал с весны до осени и, надо сказать, весьма успешно. Но смеялись мы, как выяснилось, невпопад, потому что хозяин нам спокойно и убедительно все потом раздоказал. Он ходил вдоль длинных своих книжных полок, снимал оттуда книги, альбомы, доставал какие-то фотографии, и мы поверили в конце концов, что глиняный этот коник напоминает античные свистульки из Причерноморских раскопок и что у скифо-сарматской богини был начельник в виде полумесяца, точь-в-точь, как кокошник у куклы, а юбка была такая же — колоколом, хотя кринолинов еще не носили, а у дымковской барыни-щеголихи был кринолин. Мы узнали от нашего друга, что вообще эта кормилица с младенцем, так же, как и барыня с петушком, — видоизменение привычного образа богини с младенцем-урожаем и что древний тотем — коня — связывали с небом. Вот он какой — этот «модерновый» коняшка!
Мы слушали нашего друга, и перед нами вставали дикие степи Причерноморья и скорбные сборища скифов, сжигающих трупы убитых соплеменников, древние города и корабли предприимчивых греков. А потом — северная русская глушь, непроходимые леса и забитый безобидный народ, населяющий эти леса, и вторжение лихой новгородской вольницы — и сечи, и стоны по убиенным. А потом — низенькая крестьянская изба, где нищая, обремененная семьей вятская крестьянка, склонясь над своим лепным коником, дает выход фантазии в ярких невиданных узорах. А рядом — дочери ее, обязательно красивые и обязательно несчастные девки наряжают гордую барыню, макая кисточку в разведенные на яйце, как в древней русской иконописи, краски. И во всем этом — горе и радость, безудержный разгул русской талантливой души. А за ними — века, и чудища-идолища, и свист, и крики, и «въопли», и бог Ярило...
Не знаю, как остальным, а мне в тот вечер было немножко стыдно, что я раньше ничего не знал об этом исконно русском промысле. И я исполнился благим намерением обязательно восполнить этот пробел в своем образовании и что-нибудь «подчитать». Однако я, может, и до сих пор бы собирался это сделать, потому что намерениями этими вымощена дорога в ад и потому что пробелов много, а я один, если б не узнал вдруг, что мне предстоит вскоре ехать в командировку в Киров, бывшую Вятку. Вот тут уж я и не стал больше мешкать, а сразу же отправился в «Ленинку», то есть, библиотеку имени Ленина, где каждый москвич может залатать прорехи в своем образовании.
ПУТЕШЕСТВИЕ НАЧАЛОСЬ
АЛЬБОМЫ, РАСПИСАННЫЕ ОТ РУКИ
СЛЕДЫ ТЕРЯЮТСЯ
Итак, путешествие мое за дымковской игрушкой началось совсем недалеко от дома, в центре Москвы, и шло оно сначала главным образом не в пространстве, а во времени — в глубь веков.
В ящичках каталога, похожих на ячейки гигантского пчелиного улья, куда пчелы-библиографы несут свою лепту, я нашел немало названий книг, связанных с глиняной русской игрушкой. Чаще всего здесь мелькала фамилия День-шина, и, заметив среди выходных данных слова — «Вятка». Издание автора», я понял, что еще сорок пять лет назад у дымковской игрушки был свой поклонник-энтузиаст. Я выписал также работы искусствоведа Льва Адольфовича Динцеса, книжку историка Снегирева и записки писателя Всеволода Лебедева, решив за сутки стать ученей моего приятеля-археолога.
Книжное путешествие было интересным. Не беда, что противоречили друг другу художник, искусствовед и историк, рассказывая о знаменитом «хлыновском побоище», не беда, что так и не узнал я толком, чей же был предводитель боярин Анфал. Так даже интереснее. Летописные легенды и догадки искусствоведов были окутаны тайнами русской древности, и еще больше захотелось мне познакомиться по-настоящему с этой удивительной русской игрушкой.
Конечно, самыми поэтичными были легенды в деньшинских альбомах, писанные вязью рукой самого художника. В них рассказывал Деньшин о том, как забрались в истоки Камы, в леса дремучие, лихие ушкуйники с Новгорода Великого. Волоком перетащили свои ушкуи в соседнюю речушку, тоже дикую и неизвестную. Поплыли вниз, и где
