НЕЛЛИ АРКАН
ШЛЮХА
Я не привыкла говорить, обращаясь к другим, потому-то ничто и не может меня остановить, впрочем, что я могу рассказать, не шокировав вас, что родилась в сельской местности, в крохотном городке на границе со штатом Мэн, что получила религиозное воспитание и все мои учителя были монахини, женщины черствые, упивающиеся той жертвой, в которую обратили свою жизнь, женщины, которых я должна была называть матерями и которые носили ненастоящее, самолично выбранное имя, сестра Жанна вместо Жюли и сестра Анна вместо Андре, сестры-матери, благодаря которым я и поняла, что родители неспособны назвать своих детей, дать им верное определение пред Богом, и что бы вы еще хотели узнать, что я была, в общем-то, вполне нормальной, довольно способной к учебе, что там, где я выросла, в краю ревностного католичества, шизофреников отправляют на лечение к попам, чтобы те изгнали из них бесов, что жизнь там довольно хороша, когда удовлетворяешься малым, когда веруешь, и что еще, что я двенадцать лет играла на фортепиано и, как все, хотела уехать из деревни, чтобы жить в городе, что после этого я не сыграла ни одной ноты и оказалась официанткой в баре, что стала шлюхой, желая отречься от всего, чем была раньше, чтобы доказать другим, что можно одновременно продолжать учебу, хотеть стать писателем, надеяться на будущее и растрачивать себя тут и там, приносить в жертву, как это делали сестры моей начальной школы ради служения своей конгрегации?
Мне снится иногда по ночам моя начальная школа, я всякий раз возвращаюсь туда на экзамен по музыке, и всякий раз происходит одно и то же, я не нахожу пианино, а в моих нотах не хватает страницы, я туда возвращаюсь, вполне сознавая, что не сыграла ни одной ноты за многие годы, и что нелепо оказаться там в моем нынешнем возрасте как ни в чем не бывало, и что-то мне подсказывает, что было бы лучше повернуться и уйти, чтобы избежать унижения, что я не смогу сыграть перед матерью-директрисой, что по всей видимости ей плевать, играю я или нет, потому что она давно знает, что я никогда не стану пианисткой, всегда буду лишь бренчать по клавишам, и в этой маленькой школе из красного кирпича, где стоило кому-то откашляться, как было слышно в каждом углу, где приходилось строиться рядами, чтобы перейти из класса в класс, самые маленькие впереди, самые большие сзади, мне надо было быть самой маленькой, не знаю почему, но таково было правило, чтобы стоять впереди, чтобы не оказаться зажатой в середке между самыми маленькими и самыми большими, надо было быть самой маленькой, и когда после каникул сестре приходилось расставлять нас в том порядке, в каком нам предстояло ходить в течение года, я для большей надежности подгибала колени под платьем, потому что если я и была маленькая, то наверняка не самая маленькая, так что надо было чуточку схитрить, поубавив себе росту, чтобы оставить за собой это желанное место, и к тому же я не любила взрослых, одного их слова было достаточно, чтобы я разревелась, вот почему я хотела иметь дело только с их животами, потому что животы не говорят, ничего не требуют, особенно животы сестер, круглые мячики, по которым так и хотелось наподдать кулаком. Но сегодня я уже избавилась от этой потребности быть маленькой, я даже многие годы носила туфли на платформе, чтобы добавить себе росту, но не слишком, ровно настолько, чтобы смотреть своим клиентам в глаза.
Если подумать, у меня было слишком много матерей, слишком много этих образцовых богомолок, сведенных к заемному имени, а быть может, они, в общем-то, и не верили в своего жадного до имен Бога, по крайней мере не до конца, быть может, они просто искали предлога, чтобы отделаться от своих семей, чтобы очиститься от того акта, который произвел их на свет, будто Бог не знал, откуда они взялись, от отца с матерью, будто не мог видеть, что они пытались скрыть под своими Жанна или Анна неудачно выбранные родителями имена, этих матерей у меня было слишком много, и не хватало своей собственной, моей матери, которая никак меня не называла, потому что слишком много спала, моей матери, которая оставила заботы обо мне моему отцу.
Я вспоминаю очертания ее тела под одеялом и ее головы, наполовину торчащей на подушке, будто свернувшаяся в клубок кошка, какой-то обломок матери, который все больше и больше уплощался, только волосы выдавали ее присутствие, отделяли от укрывавшего ее одеяла и эта пора волос длилась годами, года три или четыре, быть может, по крайней мере, мне так кажется, это было для меня порой Спящей красавицы, моя мать отдавалась тогда некоей тайной старости, в то время как я была уже не совсем ребенком, но еще и не подростком, я тогда словно зависла в том промежуточном возрасте, когда волосы начинают менять цвет, когда среди золотистого пушка на лобке вдруг вырастают два-три черных волоска, и я знала, что она не совсем спала, а только наполовину, это было заметно по напряженности ее тела под простынями, слишком голубыми, слишком квадратными, в чересчур светлой спальне, где кровать окружали четыре широких окна, через которые свет лился прямо ей на голову, ну скажите мне, как можно спать, когда свет бьет прямо в глаза, и к чему столько солнца в комнате, когда спишь? Видно же было, что она не спит, по тому, как она резко дергалась или неожиданно стонала по неведомой причине, спрятанной вместе с ней под простынями.
А еще был мой отец, который не спал и верил в Бога, впрочем, только это его и занимало, верить в Бога, молиться Богу, говорить о Боге, предвидеть для всех наихудшее и готовиться к Страшному суду, обличать людей в час новостей, во время ужина, в то время как третий мир мрет от голода, говорил он всякий раз, какой стыд жить так легко, в таком довольстве, в общем, был мой отец, которого я любила и который меня любил в ответ, любил за двоих, за троих, он меня так любил, что себялюбие тут было бы излишеством, неблагодарностью пред этим потоком, изливавшимся на меня снаружи, к счастью, у него был Бог и третий мир, чтобы я могла защититься от него, чтобы
