Шлюха - Нелли Аркан
Но сейчас мне двадцать лет, я прекрасно сложена, у меня голубые глаза, округлости и взгляд снизу вверх, белокурые, почти белые волосы, но в этом нет жизни, а потому как мне не сникать на ходу под устремленными на меня взглядами, которые отсылают меня к чему-то такому, что мне не удается увидеть в зеркале, в этих преследующих меня зеркалах магазинов и кафе, где отражаешься в полный рост, и среди них я перестаю существовать, люди проходят мимо, не обращая на меня внимания, мой пол недостаточно выражен, я недостаточно накрашена для женщины, нет, мне нужен какой-то убор, вторая, добавочная оболочка для того, чем я не могу быть без ухищрений, все и так отлично видят, что я женщина, но я должна показать это еще раз, чтобы никто не ошибся, чтобы ни в коем случае не было видно то, что не украшено, необработанное тело, лишенное того, что делает его по-настоящему женским, дразнящим своей ухоженностью, оголяющей одеждой, напомаженным трепещущим ртом, распирающей корсет грудью и беспрестанно развевающимися волосами, потому что стоит им опасть, как забывается то, что они укрыли, плечи, многообещающая спина да затянутая в корсет грудь, которую никак не удается разглядеть.
И меня уже упрекали за то, как я смотрю на женщин, я хочу сказать по-мужски, учащенно дыша и обрывая мысль, но если я и разглядываю их с пристрастием, то наверняка ради того, чтобы уловить в них нечто, чего мне самой не хватает, нечто, что мне не удается разглядеть или заполучить, я должна найти в них какой-то изъян, хоть малюсенький, мое вечное разочарование, потому что чужие изъяны порой так прелестны, так привлекательны, почти прекрасны, потому-то и надо к ним придраться, чтобы очеловечить, чтобы лишить того, что в них есть большего, лучшего, так что они тоже могут смотреть на меня по-мужски, и я, таким образом, могу смотреть на женщину, которая в ответ смотрит на меня, мы прищуриваем глаза, когда это случается, переглядываемся между собой, этакие слепые колдуньи, ревнивые мачехи, свет мой зеркальце, скажи, так кто там на свете всех милей, ну, это точно не я, я это знаю, потому что, разговаривая со мной, мне всегда говорят о ком-то другом, моей особы явно не достаточно для разговоров, и клиенты говорят со мной только о других, рассказывают мне, как те это делают, и какой у них обхват талии, уточняют, какая грудь и какие губы, волосы до самой попы и ноги от ушей, и когда я остаюсь одна, я ищу у себя тот обхват талии и те ноги, ищу, но ничего не нахожу из того, что было отмечено и одобрено, что ж такое случилось, что я настолько не соответствую, настолько вне определения, что зеркала отражают лишь мою подкладку, которая ничего не хочет, не ищет, или самую малость, лишь подтверждение видимости, я декорация, которая демонтируется как только к ней поворачиваются спиной, и когда это происходит, я кричу невесть каким органом, потому что голосом мне кричать не удается, кричать не раздумывая, словно от этого зависит жизнь, словно в каком-нибудь переулке среди ночи, не надо забывать, что крик тоже вырабатывается, это такая же черта женственности, как покачивание бедрами на перроне метро, как платочек, поднесенный к уголку глаз в кино, когда герой покидает героиню, отправляясь завоевывать мир.
А рассказывать про все эти первый, второй, трехтысячный раз, когда мужчины меня брали, можно только в минус, а не в плюс, впрочем, вы ведь уже знаете про сто двадцать дней Содома, вы о них читали, не сумев дотерпеть до конца, ну так знайте, у меня сейчас сто двадцать первый день, все было сделано по правилам и продолжается до сих пор, сто двадцать второй, сто двадцать третий, сначала надо утром связаться по телефону с агентством, чтобы забить место, звонить надо как можно раньше, чтобы мне разрешили выйти в этот день, записали в дневной расклад, не могу ли я поработать на вас сегодня, можно ли мне заняться проституцией в ваших квартирах, и мне очень жаль за вчерашнее, жаль, что не смогла выйти, как договаривались, видите ли, у меня были месячные, но сегодня все кончилось, ну, почти, и я уже обо всем позаботилась, все здесь — губка и красные туфельки, белье и крем для массажа, а после первого утреннего звонка, после того как мне дано согласие хозяина на выход, я должна отправиться на Доктор-Пенфилд в разумное время, потому что клиенты, кажется, уже ждут снаружи, выстроившись в очередь, ждут, чтобы дневная шлюха облегчила их, прежде чем они отправятся по своим конторам, на деловые совещания в центре города, и конечно же, они хотят начать день с той ноги, секс уменьшает напряжение, это общеизвестно, по крайней мере, так утверждают в иллюстрированных журналах сексологи и врачи, так что я должна поскорее явиться сюда, в эту комнату, затаившуюся в самом конце массивного бурого здания, возведенного тут по дешевке во всем своем уродстве, словно гигантский улей, набитый крохотными затхлыми сотами, потом надо сменить простыни, если их не меняли накануне, вытряхнуть мусор из корзин, если еще не вытряхнули, надо подкраситься и ждать, и делать все, что от тебя хотят, но чтобы без шума и чтобы это не вышло за пределы квартиры, ждать телефонного звонка, возвещающего о прибытии первого клиента, ждать, чтобы постучали в дверь, чтобы клиент вошел, заплатил, разделся, и сосать, опять сосать, давать сосать себя, свести контакт к минимуму, я сама так хочу, по крайней мере хотеть — это почти что добиться. А потом трахаться, я сверху, потом снизу и наконец раком, вот что я предпочитаю, потому что так соприкасаются только половые органы, я могу гримасничать сколько влезет, могу всплакнуть немного и даже кончить, но втихомолку, и так шесть, семь, восемь раз подряд с шестью, семью, восемью разными клиентами, после восьмого, как это оговорено, я могу уйти, и как вы думаете куда, к себе домой? ну уж нет, потому что я не хочу возвращаться домой, я хочу только умереть как можно скорее, но не здесь, не в этой комнате, полиция, следствие, родители, внезапно впутанные в это дело, допрос, пытка, и что там еще, мои муки продолжатся и после смерти в тех, кто породил меня, а теперь обнаружил мое фиглярство, мое распутство, то единственное, чем я честно владею, дальше некуда, а вообще-то
