Н. ГРИГОРОВИЧ,
Л. ВАГНЕР
УПУСТИЛИ ЧЕЛОВЕКА
*
М., Издательство «Знание», 1964
Вместо предисловия
«Упустили человека...» — это звучит как тревожный, страстный призыв к людям: люди, будьте бдительны. Люди, не будьте равнодушными друг к другу, ибо там, где мы проявляем равнодушие и забываем о нашем товарище, когда он в беде, там зачастую появляются наши идейные противники — сектанты.
Вот история рассказа «Упустили человека». Жила женщина, честно делала свое скромное дело. Но неожиданно заболела, а товарищи, с которыми она работала, формально отнеслись к ней, к ее душевному состоянию.
И человек погиб. Человека упустили.
А разве в других рассказах все эти молодые и пожилые люди попали в сети сектантства не в результате нашего невнимания, нашего равнодушия?!
Сборник «Упустили человека» состоит из рассказов, объединенных единством замысла. Во всех рассказах поставлена острая проблема борьбы за человека. Они разоблачают лицемерие, изуверский характер сектантства, призывают к активной борьбе с этим злом.
Авторы книги взялись за нелегкое дело, но справились с ним успешно. Случаи, лежащие в основе рассказов Надежды Григорович и Льва Вагнера, не вымышлены, а взяты из жизни, они описаны с большим знанием предмета и эмоциональной страстностью.
Книга Н. Григорович и Л. Вагнера читается с интересом. Собранные в ней рассказы весьма разнообразны. В них найдено удачное соответствие содержания и формы — боевая идейная направленность в сочетании с хорошим языком.
«Упустили человека» — своевременная и нужная книга, она отвечает тем требованиям, о которых шел большой разговор на июньском Пленуме ЦК КПСС.
С. ТЮЛЯЕВ
заслуженный деятель искусств РСФСР.
Упустили человека
1
Только теперь Ксения Ивановна поняла, что время может тянуться нестерпимо долго, как бесконечная серая нить. Раньше она этого не замечала.
Работа курьера в редакции большой городской газеты приучила ее к быстроте, расторопности. Типография находилась далеко от редакции, но Ксения Ивановна, маленькая, худощавая, похожая на подростка, много раз в день легко преодолевала это расстояние.
Она не ходила, а летала. В руках у нее был видавший виды, но еще крепкий кожаный портфель, в котором она носила гранки и, деловито им помахивая, она торопилась, торопилась...
Ксения Ивановна любила свою работу, ей было приятно сознание причастности к такому важному делу, как выпуск газеты.
Второй курьер, двадцатилетняя Элла Петрова, была куда медлительнее и довольно часто получала замечания от работников редакции, когда запаздывала из-за того, что по дороге останавливалась то с подружкой, то со знакомым парнем.
Закончив свой рабочий день, Ксения Ивановна спешила домой, где ее ждала парализованная мать. По дороге забегала в магазин за продуктами.
И дома она делала все с такой же быстротой: как по щучьему велению разгоралась плита, весело стреляли в ней сперва березовые поленья, потом антрацит, весело клокотал суп, весело шипело масло на сковороде.
А когда все было сделано — накормлена и причесана на ночь мать, перемыта посуда, закончена очередная постирушка, начинались те блаженные два-три часа, которых целый день ждали мать и дочь. Ксения Ивановна садилась в древнее мягкое кресло у постели больной и начинала читать вслух. Они прочитывали свежий номер газеты, потом принимались за журналы и книги.
После того, как у старушки смыкались веки и она начинала тихо посапывать, дочь еще некоторое время читала, потом выключала свет.
— Скучно тебе, доченька, так жить. Каждый день одно и тоже. Хотя бы ты в кино или в театр сходила, — говорила Мать.
— Что ты, мама! О какой скуке ты говоришь? Разве мы с тобой, читая книги, не путешествуем по всему миру? Даже в космосе побывали, — возражала дочь.
Мать с любовью и грустью смотрела на уже поблекшее лицо дочери, на сеть морщинок у глаз, на седые пряди в темно-русых волнистых волосах.
«Из-за меня вековухой осталась Ксения, не вышла замуж. Я ее по рукам и ногам связала...» — эта навязчивая мысль угнетала мать. Чаще всего она появлялась в те часы, когда Ксения Ивановна была на работе, и тогда старушка горько плакала и звала свою смерть, чтобы развязать руки дочери.
Но стоило матери услышать звук поворачивающегося в замочной скважине ключа, как она торопливо утирала слезы левой, не тронутой параличом рукой, и улыбкой безграничного обожания встречала дочь. А потом весь вечер, не отрывая глаз, следила за каждым движением Ксюши, за тем, как ловко хозяйничает она в их маленьком, всего из одной комнаты, домике, построенном тридцать лет назад покойным мужем, отцом Ксюши.
Так шли годы. Жизнь текла по раз и навсегда намеченному руслу, пока не умерла мать Ксении Ивановны.
И вот тогда все стало не так и не то. Как будто из жизни выпал стержень, вокруг которого наматывалась пряжа дней.
Ксения Ивановна по привычке спешила домой, но, придя в опустевший дом, не знала, чем ей заняться, с чего начинать дела. И часто ночь заставала ее сидящей в пальто и ботах в нетопленной комнате у стола, на котором лежала сумка с невынутой провизией и громоздилась несколько дней немытая посуда. Не для кого было топить, готовить, мыть.
2
Вскоре после смерти матери пришла болезнь. Сначала Ксению Ивановну уложил в постель вирусный грипп, потом начался радикулит.
Домик стоял в конце глухого переулка на окраине города. С соседями у Ксении Ивановны еще при жизни матери дружбы не получилось. Пробовали веселые соседки приглашать Ксению Ивановну в гости на праздники, но она всегда отказывалась, не хотела оставлять мать одну.
Соседки разобиделись: «Гордая какая! В редакции работает, книжки до полночи читает, с нами знаться не хочет», — говорили они между собой.
То, что Ксения Ивановна после смерти матери не устроила поминок, вызвало их полное отчуждение.
В редакции к заболевшей курьерше решили прикрепить Эллу. В месткоме все сошлись на том, что Элла живет в семье на попечении матери, имеет много свободного времени и поэтому именно ей надо поручить уход за больной Казанцевой.
...Бесконечно тянулись часы и дни. Невыносимо ломило лоб, стреляло в поясницу.
Ксения Ивановна лежала с закрытыми глазами под теплым, еще матерью простеганным одеялом, слушая приглушенное радио.
Открывая глаза, она видела перед
