Е. Кончин
ЗАГАДКИ СТАРЫХ КАРТИН
*
© Издательство «Знание», 1979 г.
ПОСЛЕДНИЙ ПОРТРЕТ ПУШКИНА
Пожалуй, из всех прижизненных портретов Пушкина этот, что экспонируется в Ленинграде, в Музее-квартире поэта на Мойке, тревожил меня и занимал воображение более всего. Здесь был изображен не гений, вознесенный Кипренским на недосягаемый Олимп бессмертной Славы и Величия и отвлеченный от мирских дрязг и суеты; не баловень судьбы и необыкновенно яркого таланта, что столь живо запечатлел Тропинин, не отчужденно успокоенный акварелью Соколова, нет! То был Пушкин последних, несчастных месяцев жизни своей, Пушкин, словно предчувствующий трагический свой рок, Пушкин, измученный злобой завистников, подозрениями, предательством и клеветою.
Вспоминаются сразу:
На свете счастья нет, но есть покой и воля.
Давно завидная мечтается мне доля —
Давно, усталый раб, замыслил я побег
В обитель дальную трудов и чистых нег.
«Усталый раб» — осунувшееся, поблекшее, печальное лицо, потухшие глаза, в которых застыла навязчивая, нерадостная дума. И губы — будто бы в горестной гримасе, и черные уже поредевшие волосы дополняли последний портрет Александра Сергеевича, написанный в 1836 году, незадолго до его гибели.
Занимал портрет меня сильно. Может быть, потому я так заинтересовался обстоятельствами его создания. Ну, об этом несколько позже...
А впервые о портрете сенсационно оповестил Сигизмунд Либрович в 1890 году в книге «Пушкин в портретах». «Этот портрет, — сообщал он, — остававшийся до последнего времени совершенно неизвестным, весьма интересен в том отношении, что на нем Пушкин представлен совершенно натурально, без всяких прикрас... Невольно является предположение, что это едва ли не единственный портрет Пушкина, внушающий полнейшее доверие сходства, полнейшее убеждение, что таким именно был в действительности Пушкин. Что касается самого письма, то оно отличается силой, смелой лепкой, сочностью и вместе с тем большой жизненностью. Жаль, что до сих пор портрет этот ни разу не был еще воспроизведен и для публики остается совершенно неизвестным».
Произведение было обнаружено совсем неожиданно. Библиотекарь Александровского лицея Я. Г. Северский в разговоре с артистом балета Т. А. Стуколкиным случайно узнал, что в семействе его жены, дочери танцовщика Н. О, Гольца, раньше хранился неизвестно как туда попавший портрет Пушкина, но после он перешел к артисту Л. Л. Леонидову в числе других вещей в качестве приданого его жены — свояченицы Стуколкина. Сам Леонидов не придавал никакого значения полотну. Да и что было приятного в этой грязной, сильно потускневшей, пострадавшей от времени и плохой сохранности картине, на которой еле-еле различались черты лица! Поэтому и посчитали ее плохой копией с Кипренского, поэтому и находилась она в полной заброшенности.
Портрет осмотрел директор Александровского лицея Н. Н. Гартман, нашел его оригинальным. Захотел его приобрести, но Леонидов передал полотно в дар. Когда живопись отмыли, отчистили, то увидели прекрасную работу. Тогда-то и открылись на холсте инициалы автора «И. Л.».
Но кто скрывался за ними? Кто так глубоко, взволнованно понял душевную боль поэта и верно передал ее? Кто оставил нам последний его прижизненный портрет, «едва ли не единственный, внушающий полнейшее доверие сходства»? Обратились в Эрмитаж, и работники его признали автором картины И. Л. Линева. Определенно признали.
Вот здесь бы Либровичу по свежим-то следам обратиться в Эрмитаж и допытаться, кто же непосредственно из эрмитажных специалистов установил имя автора (и, как мне кажется, назвал его сравнительно легко, словно знаком был с художником, а с его произведениями — так наверняка!), как это он, неизвестный нам искусствовед, достиг и на основе каких материалов? Эти чрезвычайно нужные сведения почему-то не заслужили внимания Либровича, он лишь сохранил для нас суждение Эрмитажа — и не более того! И приберег для будущих поколений одну из самых глухих, самых трудных и разноречивых загадок пушкинской иконографии. Ее решением более восьмидесяти лет занимались ученые — признанные пушкинисты, авторитетные знатоки иконографии поэта. Высказано было много утверждений, гипотез, догадок. Как, пожалуй, ни об одном пушкинском изображении. Но об авторе спорного произведения, отмеченного, по словам Игоря Эммануиловича Грабаря, «дурной славою», — ни единого нового достоверного факта! Линев как будто в воду канул! Да и вообще, существовал ли такой художник? Поэтому некоторые ученые с сомнением говорили о «так называемом линевском портрете...».
Кстати, сомневающихся можно было понять. Имя Линева не было найдено ни в каких списках художников того времени, ни в перечне выпускников Академии художеств. Не встречается оно, к удивлению, среди знакомых, даже случайных знакомых Пушкина и его близких друзей, не упоминается в воспоминаниях, мемуарах или рассказах современников. Линев не обнаружился в пушкинских материалах или в материалах его друзей. А ведь для того, чтобы написать с натуры вполне законченный живописный портрет, необходимо знать портретируемого, видеться с ним, притом не один раз! Все это бесспорно, но тем не менее следов таинственного художника не нашли.
Но Линев весьма занимал воображение ученых, ибо он оставил подлинный пушкинский документ, «убедительность и правдоподобие» которого, по утверждению искусствоведа Э. Ф. Голлербаха, «несомненны»! Добавлял он еще: «Всего правдивее, без прикрас и без всякой идеализации передает внешность Пушкина.,» И этим бесценен, этим страстно привлекателен для исследователей, ибо прижизненная иконография поэта — самый важный материал для изучения его образа, его облика.
Литературовед Н. Н. Вышеславцев считает линевский портрет «замечательным иконографическим документом». Согласен с ним и И. С. Зильберштейн, который писал еще: «Это Пушкин накануне смерти, изображенный не слишком искусной, но искренней и любящей кистью, наименее приукрашенный из всех изображений поэта, он по своей иконографической значительности не уступает портретам Кипренского и Тропинина. Он стал известен сравнительно недавно, происхождение его темно, но правдивость и подлинность говорят сами за себя...» Но далее вынужден был констатировать: «...до сих пор остается почти полной загадкой... Ни история его создания, ни время его написания, ни его происхождение до сих пор, по существу, нам неведомы, как равно ничего не известно об его авторе. И никто из современных исследователей иконографии Пушкина ничего не прибавил к тому, что ровно пятьдесят лет назад (эти строки относятся к 1938 году. — Е. К.) впервые сообщил об этом портрете С. Либрович, впервые его изучивший. К сожалению, и у нас нет никаких данных, которые помогли бы окончательно поднять завесу загадочности с этого портрета...»
