Путешествие за дымковской игрушкой - Борис Михайлович Носик

и продолжательницы традиций двух знаменитых домов. Впрочем, здесь не так легко установить родословные — работают Только женщины, а они, выходя замуж, меняют фамилию. Потому-то так долго бродил я по Дымкову в поисках дочери Афанасьевны, пока не удалось мне выяснить, что она теперь живет в самом Кирове и еще что где-то на Первомайской есть семья игрушечниц.

Наконец, попадаю к солидному деревянному дому Кошкиных в самом начале Первомайской улицы. Собачонка, безобидно облаяв меня, уходит под крыльцо. Звоню в звонок, потом вытираю ноги в чисто вымытых желтых сенях.

Выходит молодая женщина:

— Зинаиды Федоровны нет. Она в гостях, в Кирове, скоро придет.

Так вот, значит, кто живет в доме Кошкиных! Зинаида Федоровна Безденежных — одна из трех мастериц старейшего поколения. Это и есть дочь Елизаветы Александровны Кошкиной.

— Да вы подождите. А то можно заглянуть к Евдокии Захаровне, она тоже по игрушке...

Мы стучим тут же в сенях куда-то направо.

Евдокию Захаровну, тихую, невысокую приветливую женщину средних лет, сноху покойной Елизаветы Кошкиной и вдову ее сына, погибшего на войне, я застал за работой. Она лепит сидя у окна за маленьким столиком, и я попросил ее не бросать своего занятия. Присев рядом с ней на табуретке, я впервые увидел здесь, как из куска глины рождается игрушка.

Мокрая тряпка да небольшая деревянная лопаточка — вот и все орудия мастерицы. Евдокия Захаровна раскатывает кусок глины, бьет по нему ладонью. И вот уже поднимается на четырех ногах, вытянув вверх массивную шею с птичьей головой, странное чудовище, похожее на динозавра. Какой странный зверь! Евдокия Захаровна снова бьет по лепешке глины. Получает новый блин. Она сплющивает длинную колбаску и, изогнув ее волнообразно, прикрепляет к блину. Получается что-то вроде подушечки-думки.

— Сюда б можно было еще большие розе-точки прикрепить, — говорит Евдокия Захаровна.

Опять было б что-то вроде диванной подушечки. Но куда же она денет эту подушку? Я терпеливо жду.

Ловким движением Евдокия Захаровна прилепляет подушечку к голому заду доисторического чудовища. Теперь это уже скорее птица, чем четвероногое, хотя и определенно о четырех ногах.

— Это индюк, — говорит мастерица. — Нашего дома зверь. И Зина его тоже лепит, и свекровь-покойница лепила.

Значит, диванно-подушечный этот индюк — фирменный зверь дома Кошкиных. Да, да, он вполне в традициях Дымкова, где пестрота узоров и пышность лепки идут от цветных крестьянских набоек и пышных кринолинов модниц прошлого века!

Евдокия Захаровна показывает мне уже расписанного индюка. Тут есть где разгуляться женской фантазии — каких только не найдешь живописных и лепных украшений на этой гордой и неумной птице. Впрочем, на мой взгляд, индюку не хватает той традиционной скульптурной выразительности, что находишь в кониках, козликах, всадниках или водоносках. Зато для росписи — тут полный простор: индюки довольно велики, они так и пестрят орнаментами — и хвост розеточками, и пышное жабо на груди.

— Я больше всего люблю индюков лепить, — говорит Евдокия Захаровна. Вообще-то роспись предпочитаю лепке. Еще в молодости любила красить. А сейчас вот дочь моя Люба с работы придет и сразу: «Дай, мама, покрашу».

Мне подумалось, что и впрямь, интересное это, наверное, занятие — раскрашивать зверя, давая волю фантазии, придумывая бесконечные комбинации узоров, выбирая наиболее подходящие из сотен существующих и тысяч, может быть, никогда не существовавших.

Евдокия Захаровна показывает уже расписанную водоноску. Это принаряженная вятская красотка с коромыслом и ведрами.

— Чего ж она так нарядилась за водой-то? — спрашиваю я.

— А тут у нас в Вятке, говорят, обычай был. Парни на завалинке или на лавочке у ворот сидят, глазеют, невесту выбирают. А девушки разоденутся и за водой идут, себя показывают. Потому они такие модницы, наши водоноски.

— А откуда олень?

— А это в Вятку на маслену приезжали с севера «самоеды» на оленях, ребятишек катали на ярмарке...

Уже позднее, листая в местном музее последнюю рукопись Деньшина, прочел я там рассказ покойной мастерицы Елизаветы Ивановны Пенкиной о том, как отец ее как-то, подвыпивши, привез прямо в слободу «самоеда» с оленем. «Самоеда» напоил допьяна да и сам спать улегся, а когда проспались, гость за пятак ребят на олене покатал. И еще однажды отец детишек в город свозил, в цирк.

Нетрудно себе представить, как врывались эти яркие впечатления в серую жизнь ребенка убогой заречной слободы. А потом рождались из глины, красок и золотистой бумажки — потали — сказочные зверьки: олешки с золотыми рожками, клоуны верхом на свинье да козлы в странных штанишках — не то и впрямь штанишки, не то пушистая с бахромой шерстка на козлиных ногах.

Дотемна засиделся я на половине Евдокии Захаровны. А потом нас пригласили на другую половину — к Безденежных.

Здесь больше ощущалась массивность и добротная домовитость кошкинского дома: большая печь, широкая лавка, прочный большой стол. Да и сама хозяйка, дочь Елизаветы Александровны Кошкиной, оказалась женщиной очень высокой, полной, можно сказать, величественной. Попросив извинения, она хлопочет по хозяйству, и когда узнаю я, что вместе с другой мастерицей Е. И. Косс-Деньшиной справила она недавно свое шестидесятилетие, мне остается только удивляться ее неистощимой энергии.

Домовитость Кошкиных, их большой по дымковским масштабам дом, широкая скамья, на которой лепила Елизавета Александровна, а теперь иногда работает дочь, невольно у всех посетителей вызывает в памяти игрушки, вылепленные Зинаидой Федоровной, — такие же массивные, даже при небольшом размере, устойчивые, солидные, прочно стоящие на глиняных ногах или на нешироком юбочном колоколе-пьедестале.

Зинаида Федоровна рассказывает о своей матери, замечательной мастерице игрушки — Елизавете Александровне Кошкиной.

Лиза рано осталась без отца, и с восьми лет пришлось вдовой матери засадить дочь за лепку. А в восемнадцать отдали замуж. Но и обзаведясь семьей, продолжала она работать. В старости Елизавета Александровна стала «темнеть», терять зрение от росписи.

Зинаида Федоровна протягивает мне табакерку:

— Это вот мама, бывало, понюхает — и сразу лучше видит. Пробуйте. Мы с Дуней, золовкой, тоже иногда маму вспомним да понюхаем... Ну, как?

Я уважительно тычусь в жестяную табакерку и, прослезившись от едкого и бодрящего запаха, неопределенно мычу:

— Да, конечно...

Все, кто был знаком с Елизаветой Александровной, вспоминают, что это была замечательная мастерица и сильного характера женщина. Отпечаток ее твердой руки сохранился не только в кошкинском доме, но и в работах дочери, снохи и их учениц — молодых дымковских мастериц.

В этом доме в свое время перебывало немало посетителей, любовавшихся работами Елизаветы Александровны. Некоторые оставляли записи в ее небольшой тетрадочке. Большинство — какие-то незнакомые подписи — туристы, школьники, рабочие, учителя. А вот знакомая фамилия:

«Большое спасибо вам, Елизавета Александровна,