Тег #Кризис - Ник Тарасов
Кит смотрел прямо перед собой. Одновременно растерянно и задумчиво.
— Сечёшь, о чём я?
Глава 5
Артем
— И это ещё хороший вариант, — добавил я. — Плохой вариант — это когда я живой, но лежу и не разговариваю. Тогда бизнесом надо кому-то рулить. И этот кто-то должен иметь бумагу, а не воспоминания о каком-то разговоре.
Он полистал документы.
— Слушай, а ты чего это всё именно сейчас-то? — спросил он тихо. — Раньше не горело, а тут вдруг. Вот прям из-за случая с Леной?
— Да. Раньше я думал, что у меня в каком-то смысле много времени.
— А теперь?
— А теперь я знаю, что времени у человека столько, сколько ему осталось, и никто заранее не говорит сколько.
Кит немного помолчал, потом посмотрел на папку.
Я тоже помолчал, подбирая слова.
— Поэтому я и решил закрыть этот вопрос сейчас. Пока могу сам поставить подпись и объяснить, что именно хочу сделать.
Кит взял ручку из кармана. Подписал оба экземпляра, убрал потом и долго вытирал ладонь о джинсы.
— Ну и настроение ты мне создал, — сказал он.
— Извини. Уж как есть.
— Да ладно.
Мы проехали ещё квартал.
— Артём, — он повернулся ко мне. — Ты чё, думаешь, это они её? Мезенцев? Или Вершинина?
Я не ответил сразу, потому что вопрос был не тот, на который отвечают с ходу.
— Я много чего думаю, — сказал я. — У меня в голове с той среды крутится всё подряд. Что чёрных «сотых» в городе не так уж много, и половина из них ездит с очень определёнными людьми. Что по мне два месяца ездили катком, а потом резко перестали. Что вчера прислали цветы с подписью. Что пытаются очернить мой мессенджер и канал, всю мою работу. Мысли есть, Кит, и они мне самому не нравятся.
— Ну так и?
— Ну и всё.
Я перестроился и пропустил «Газель».
— Ты пойми разницу. Одно дело, когда тебе в маршрутке наступили на белый кроссовок. Тут можно обернуться и сказать, что ты думаешь про человека и его родню. А тут уголовное преступление, тяжкое, с тюремным сроком. И если я сейчас ткну пальцем в фамилию, потому что мне так удобнее объяснить себе мир, — я не найду того, кто это сделал. Я найду того, кого мне хотелось назвать.
— То есть сидим и ждём.
— Не сидим. Работаем. Аркадий давит сверху, у него связи и характер. Экспертиза уже дала машину. Я объехал сервисы, дал информацию с адресами отцу Лены.
Кит подумал.
— А если найдут и это окажется просто пьяный мужик? Блатной дебил, но пьяный, без злого умысла.
— Тогда это будет просто пьяный мужик, — сказал я. — И я, честно тебе скажу, буду этому даже рад. Потому что пьяного или обдолбанного мужика сажают, и на этом всё заканчивается, как это было с Еф… не важно. Как это бывает. А если там окажется что-то другое, то оно может не заканчиваться очень долго.
* * *
Телефон рванул в начале четвёртого утра. Я спал одетый, поверх покрывала, и подскочил раньше, чем понял, что происходит, — рука сама нашла трубку на тумбочке.
Незнакомый городской номер.
— Артём Дорохов? — Женский голос, незнакомый. — Это вторая областная, отделение…
— Да. Что?
— Это по поводу Елены Макеевой. Вы подъезжайте.
— Что случилось?
— Вы подъезжайте, — повторила она.
И положила трубку.
Ну спасибо. Спасибо огромное за информативность.
Я несколько секунд сидел с телефоном в руке и смотрел в темноту. Мозг уже проснулся окончательно, хотя тело ещё не успело.
Я не помню, как оделся. Помню, что вылетел из подъезда в незашнурованных ботинках и что на лестнице чуть не навернулся. Помню, как долго не заводилась машина, — секунды три, наверное, но мне хватило. Не заводилась потому что я дважды крутанул стартер по совсем чуть-чуть.
В голове за эти три секунды успело промелькнуть всё, что я старательно не позволял себе представлять последние дни…
Мельникайте в четыре утра пустая. Я шёл под сотню, где-то и больше, светофоры мигали жёлтым, и на перекрёстке у меня в голове очень отчётливо, холодно и подробно построилась вся конструкция.
Ночью не звонят с хорошими новостями. Да? Ночью звонят, когда у человека остановилось сердце и надо, чтобы родные успели. Ночью говорят «вы подъезжайте», потому что по телефону такое не говорят.
Я ехал, накручивал себя и заранее думал, как буду общаться с родителями Лены там, на месте. И это было настолько мерзкое занятие, что я включил магнитолу, но тут же выключил.
Что вообще можно сказать родителям, если их дочь умерла ночью?
В голове возникали какие-то готовые фразы, и каждая звучала настолько пусто, что хотелось разбить торпеду кулаком.
Стоянка. Приёмный. Лестница, сбитое дыхание от того, что запыхался от бега, потому что лифт я ждать не мог.
Я помню только отдельные куски: запах больницы, слишком яркий свет у входа, металлический звук двери, мои шаги по лестнице. Всё остальное будто осталось где-то между машиной и этажом, где находилось отделение интенсивной терапии.
Свет в коридоре горел весь, и лампа, которую я поменял, так и светила ровно.
Я почему-то сразу на неё посмотрел. Совершенно странная мысль — лампа работает. Значит, хоть что-то сегодня работает так, как должно.
У бокса стоял Аркадий. В свитере, без пальто, волосы торчали. Рядом стояла и Катя.
Они стояли и смотрели на меня, и лица у них были такие, что я на секунду остановился посреди коридора.
Потому что они улыбались.
Не той вежливой улыбкой, которой люди встречают знакомых. Они улыбались совершенно открыто, почти по-детски, и глаза у них были мокрые.
— Артём, — сказал Аркадий. — Она открыла глаза. Даже не верится!
Я не сразу понял смысл этих слов.
Потом понял.
Воздух как будто вернулся в лёгкие, которые работали в режиме максимальной загрузки от моего тревожного бега.
— Чего?..
— Она открыла глаза.
Я дошёл до него, и он поймал меня за плечо.
— Час назад, — говорил он быстро, глотая. — Врач сказал, реакция есть, разговаривает. Слабо, но разговаривает. Она там… Заходите. Врач сказал — по
