Тег #Кризис - Ник Тарасов
Он говорил это без театра, без нажима, тем же тоном, каким читал бы мне протокол.
Именно поэтому от его слов стало неуютно.
— Интересная мысль, кстати. Я подумаю, — сказала я.
— Подумайте. И, Марина Андреевна… не геройствуйте, пожалуйста. Я за годы своего опыта на этой работе насмотрелся на геройство… Один раз всё обошлось и мы с вами встретились в больнице. Не хотелось бы в следующий раз встречаться с вашей надгробной плитой на кладбище.
Он положил трубку.
И прозвучал он убедительно. Наверняка есть кто-то, кто сейчас сокрушается: «Зря Вершинину не добили». Так может думать даже Дорохов!
* * *
К вопросу об охране я вернулась вечером, дома, с чаем и с Алисой на коленях.
Взяла лист. Я всё важное решаю на листе, это привычка из прошлой жизни, и она меня ни разу не подводила.
Слева написала то, что за.
Первое. Меня уже били по голове, и били именно за работу. Один раз это случилось, значит, вероятность не теоретическая.
Второе. Я стала заметнее. Рекламодатели, круглый стол у Дегтярёва, сделка с Ринатом. Я перестала быть девочкой с сайтом и стала владелицей двух активов, у которой есть деньги.
Третье. Врач в апреле сказал мне очень внятную вещь: второй такой удар по голове я могу не пережить. Не в смысле «будет тяжело». В смысле — не пережить.
Четвёртое. Стоит это, по моим прикидкам, тысяч тридцать в месяц, если брать нормального человека с лицензией, а не студента с газовым баллончиком. У меня эти тридцать есть.
Справа написала то, что против.
Первое, и оно перевешивало всё остальное: охранник видит. Он видит, куда я езжу, во сколько возвращаюсь и с кем. Он будет сидеть в машине, пока я в кофейне разговариваю с Герой о вещах, за которые дают срок. Он будет знать про Рината. Он будет знать, во сколько я уехала в тот вечер, когда лёг мой собственный форум.
То есть я меняю одну угрозу на другую и ещё сама плачу ей зарплату.
Второе. Человек, который ходит за мной, — это заявление. Город маленький, к четвергу все будут обсуждать, что Вершинина испугалась. Кому-то это сигнал слабости, а кому-то — наоборот, приглашение проверить, чего я так испугалась.
Третье. Мне нужно будет объяснять это Олесе, Свете, Вере, Маше и матери. Матери в первую очередь. Мама, у меня телохранитель, но ты не переживай, всё нормально.
Четвёртое. Я не смогу больше просто выйти вечером и пройтись до магазина одна. А я, как выяснилось за этот год, очень люблю ходить вечером одна.
Я посмотрела на лист.
Слева было страшнее. Справа было честнее.
Потом я представила эту картину целиком: мужчина в куртке стоит у прилавка, пока я выбираю творог, и терпеливо ждёт, когда я определюсь между пятипроцентным и девятипроцентным. И как я потом еду с ним домой и молчу, потому что о чём мне с ним разговаривать.
— Алиса, — сказала я, — как ты думаешь, нам нужен мужик в прихожей?
Кошка не ответила. Она перевернулась на спину и подставила живот, из чего я сделала вывод, что ей всё равно, лишь бы кормили.
Лист я не сожгла. Убрала в ящик стола.
Решение отложила. Не приняла и не отвергла, просто отложила, и в тот момент мне казалось, что у меня полно времени, чтобы к нему вернуться.
С одной стороны — я показала, что меня не сломить. Это отпугивает часть агрессоров. С другой стороны…
С другой стороны, даю себе обещание — ещё хоть один намёк на угрозу, сразу найму телохранителя. А про банк я и так пока не пишу. Нечего. Они ещё после той серии статей не оправились.
* * *
В четверг, в третьем часу, позвонила бабушка.
Я взяла трубку одной рукой, продолжая править чужой текст другой.
— Слушаю.
— Мариночка…
Голос был не её. То есть её, но такой, будто человека вынули изнутри и оставили одну оболочку, которая ещё умеет складывать слова. От былой лихой удали бабушки не было и следа.
Я положила карандаш.
— Ба? Что случилось?
На том конце несколько секунд было тихо. Не совсем тихо — я слышала слабое шипение в трубке, чей-то голос на заднем плане и какое-то движение, будто бабушка то ли ходила по комнате, то ли просто не могла усидеть на месте.
— Мариночка, тут это… папа утром…
Она не договорила. Я слышала, как она набирает воздух, слышала где-то далеко голоса и стук, и ещё, кажется, пёселя, который заходился лаем во дворе.
— Что папа? Ба, скажи словами.
— Умер, — сказала она дрожащим голосом. — Умер утром, Мариночка. Танюшка не может подойти, она… не может она.
Я сначала даже не поняла, что именно она сказала. Слова были знакомые, простые, но почему-то не складывались в смысл.
— Где он?
— Дома. Утром. Танюшка вызвала… Потом приехали. Врач сказал… Всё…
Она заплакала, тихо, почти беззвучно. Я слышала только обрывки дыхания.
— Ба, подожди. Не плачь. Скажи мне, что случилось.
Я никак не могла переварить то, что она сказала.
— Не знаю я, Мариночка. Ночью ещё нормально было. Он вставал, чай себе делал. Всё как обычно, никаких тревожных признаков. Утром Танюшка зашла, а он уже…
Она не закончила.
Я сидела с трубкой у уха и смотрела на календарь.
На настольный календарь напротив, где у меня отмечены тезисно важные рабочие моменты по дням.
Вот по работе на ближайшие недели я успела подумать. Всё. За несколько секунд, спокойно, по пунктам, как всегда.
Ещё подумала, что надо позвонить матери. Потом — что сначала нужно понять, где именно сейчас бабушка и одна ли она. Да дома наверное, у родителей, с чего бы ей быть сейчас одной.
Ни одна из этих мыслей не казалась странной, хотя часть из них была бредовой.
Я просто перебирала всё, что в голову приходило. Видимо, это был мыслительный сбой от крайне стрессовой новости, которая наложилась на суету рабочего процесса, плюсом ещё предостережения Потапова и советы о телохранителе (мол, всё настолько тревожно), жесточайшая конкуренция с Дороховым, и всё это вместе накладывалось на травму головы, которую я получила
