Громов. Хозяин теней 9 - Екатерина Насута

самая важная особа. На других дамах украшения тоже имеются, но попроще, поскромнее.

— А она не раз и не два высказывалась против насильственного пострига. Был, давно ещё, лет этак двадцать тому скандал, когда при посещении какого-то монастыря монахиня в ноги Государыне упала. Молила защитить. Сказала, что её упекли по приказу мужа, что тот новую жену взять пожелал, заплатил монахиням, те и постригли. Государыня велела учинить разбирательство. А как разбирательство началось, то монашка та и рассказала много интересного. И не только про насильственный постриг, но и про тамошний приют для падших женщин, тех, кто забеременел без мужа или вот был пойман за делом… нехорошим.

Это он про проституток что ли? Вежливо так?

— Их забирали с улицы, порой из отделения полиции, вроде как перевоспитываться. Обещали крышу над головой, приобщали к труду.

— А на деле использовали как рабскую силу?[2]

— Именно. Тогда такой конфликт разгорелся, что Государю пришлось вмешаться. Патриарх жаловался на вмешательство Её императорского величества в дела церковные. Мол, если и есть где-то подобное, так не со зла, а от излишнего рвения. Труд очищает и лучше тяжкий, но честный и всё такое. Она же требовала проведения проверок и открытого расследования…

— И чем закончилось?

Прям даже интересно стало.

— Ничем. Ту женщину Государыня забрала с собой. Приют закрыли.

— Временно, — Орлов старался не косить на вдовствующую императрицу, но получалось плохо. — Потом снова открыли. Это ещё до моего рождения было, но… как-то просто разговор зашёл. Матушка ведь из простой семьи. Помещики и только. И к родне её мы ездили часто. Там хорошо… но в деревне из развлечений — коровы да сплетни. Вот за сплетнями и разговорились, сперва вроде про матушкину подругу детства, которую муж в монастырь упёк. Мол, она-то не хотела, но рожала одних девок, а мужу наследник нужен. Но как его? А потом вовсе рожать запретили. Но развестись никак. Ведь, если рожала, то брак состоялся… ну и разводиться — это ж потом долго не повенчают.[3] Вот он и договорился, чтоб в монастырь. а Государыню больше в обителях не привечают. И историю вспомнили эту, что хорошо было бы письмо написать… а потом вспомнили, что толку никакого. Государыня уехала, все пооблеглось, да и зажили по-прежнему. Игуменья новая, старую-то за такие дела далёко сослали, но… пусть новая, да порядки старые.

И сослали, думаю, не за дела, а за то, что дела эти выплыли к высочайшему неудовольствию.

Ладно, мне другое интересно.

Старушку-то зачем сюда потащили?

Протяжный скрежет сбил с мысли. И палуба опять вздрагивает, а потом начинает мелко-мелко вибрировать. Зазвенела, задребезжала посуда, что-то упало, покатилось, оставляя темные пятна на полу.

— Спокойствие! — капитан снова вскочил. — Двигатели включаются на полную мощность! И мы берем разгон!

И загон.

Государь поднялся, и следом повскакивали все, исключая вдовствующую императрицу, которая только на тросточку оперлась. Кстати, тросточка была резной, черной и украшенной птичьим черепом.

Эпатажная, однако, дама.

— Думаю, стоит перейти в основную залу и начать мероприятие, ради которого мы все тут собрались, — голос императора был бодр. А у меня сердце в груди опять заухало… и словно отзываясь на него, содрогнулась палуба, чуть накренилась.

— Совершается запланированный разворот!

Этак я ещё до начала всего помру…

— И во избежание паники прошу всех сохранять спокойствие! Помните, что мы все…

Ну и дальше про надежность.

Веру.

И прочие очень важные вещи.

— Знаете, господа, — Георгий Константинович выглядел не бледным — серым. — Я, конечно, знал, что встреча с Его императорским Величеством вызовет у меня душевные переживания. Но чтобы такие… идёмте. Пока мы всё-таки летим… кажется… и не стоит нарушать регламент.

Кстати, к подобному выводу пришёл не только он.

— Таким образом можно сделать выводы, что… — бодрый голос докладчика почти не дрожал. И заполнял залу, в которую нас провели.

Третий доклад кряду, а сколько ещё впереди, и думать не хочется. Все силы уходят на то, чтобы не уснуть. Даже волнение отступило.

Сидим мы у самой стеночки, если спиной к ней прислониться, то чувствуется, как эта стеночка мелко вибрирует. Точнее переборка, скрытая за декоративной панелью. Орлов вот развлечение в том нашёл. Прислонялся и выпрямлялся.

И снова прислонялся.

— Благодарю, — Государь сам похлопал и потом сказал пару слов, от которых докладчик залился краскою.

Дальше вручение награды.

Медаль на шею.

Грамота.

И очередь следующего. Причём не совсем понятно, где наше место в этой очереди. Но когда поднимается Светочка, я вдруг понимаю, что вот оно.

Она улыбается.

Мягко. Радостно. И выходит так, будто танцуя. И на сей раз в зале — не знаю, чем эта зала была до конференции, но переоборудовали её по конкретному плану — имеются и доска, и держатели для плакатов, и несколько столов, на которых можно выложить-выставить своё изобретение.

Я сую руку за пазуху.

Она должна заработать, но…

— Дим, Никит, Яр… кажется, начинается. Георгий Константинович, если что, вы прячьтесь… — не знаю, зачем это говорю, но чую.

Что-то произойдет.

На Светочке легкое платье. И улыбается она ясно-ясно… такая ясная улыбка у безумцев бывает.

Разворачиваются плакаты.

Раз.

И два… И это не плакаты, а листы бумаги, на которых закреплены детские рисунки. Солнышко. Небо. Трава. Люди… как люди, палка-палка-огуречик. Но я почему-то не способен отвести взгляда от палок с огуречиками. И не только я.

Как-то тихо становится.

Как перед бурей.

— Я… — голос Светочки звонок. Такой вот весенний колокольчик. — Я хотела рассказать про проект школы. Про то, как важно обучение для детей. Про то, что это даст им шанс в жизни и про то, что школ нужно больше. Столько, чтобы каждый ребенок мог получить образование.

Она повернулась к стене.

— Но правда в том, что вам это не нужно. Вы это всё слышали и не по разу…

Вздох.

И шелест… и кажется, публика озадачена.

— Слышали и забывали. Отворачивались. И сейчас снова отвернетесь. Так зачем оно? У меня была хорошая жизнь. Сперва… отец меня любил и баловал. И матушка любила. Пока не умерла. Потом отец снова женился, и мы не поладили с мачехой. Я ушла из дому. Глупость, право слово… но эта глупость позволила мне увидеть другой мир.

Она коснулась рисунка.

— Эти дети впервые увидели краски. И мне пришлось объяснять, что с ними делать. И зачем.