Это захват, Пышка - Ольга Дашкова

начинал его пятнадцать лет. Это больно признавать. Но тайга и дождь и три дня наедине с собой делают с человеком то же что делает хорошая разведка — снимают лишнее и оставляют то что есть.

Дверь бани открылась, я поднял взгляд. Кристина вышла в клубах пара, в той же футболке без штанов, влажная, с распущенными влажными волосами. Волосы вились сильнее чем когда сухие, темные, тяжелые от воды.

Щеки горели, она шла через двор, в сапогах, медленно, расслабленно, так ходят люди которым наконец стало физически хорошо и они на минуту забыли что злятся.

Я встал со ступеньки, сделал шаг навстречу. Не думал, это важно, пятнадцать лет я думал прежде чем действовать. Именно поэтому я потерял эти пятнадцать лет. Она почти подошла к крыльцу когда я сделал второй шаг и взял ее лицо в ладони.

Кристина остановилась.

Удивленно смотрела на меня снизу вверх, с тем мгновенным считыванием ситуации которое у нее всегда было быстрым. Поняла что происходит раньше чем это произошло. В глазах было несколько вещей одновременно.

Я поцеловал ее.

Не осторожно и не вопросительно, а так как целуют когда ждали слишком долго и больше не могут организованно ждать. Она была теплой, влажной от бани, пахла деревом и паром и чем-то своим, давно запомненным.

Держал ее лицо в ладонях и думал что если она сейчас оттолкнет — отпущу. Немедленно отпущу, но пусть будет эта секунда.

Три секунды она не отталкивала. Три секунды — это много. За три секунды человек успевает принять решение, особенно такой человек как она. Она не принимала решения три секунды и потом ответила. Коротко, резко, честно, как она делала все. Руки легли на мои плечи.

Это было больше чем я рассчитывал. Это было больше чем я заслуживал.

Потом секунда, разорвала поцелуй и ее ладонь легла мою щеку. Плоско, точно, со звуком который в вечерней тайге прозвучал неожиданно громко. Пощечина булла весомой и вполне заслуженной, не отступил, просто стоял.

— Это ничего не меняет, — голос хриплый, горячий.

Она смотрела на меня совсем близко, запрокинув голову, с тем выражением лица, которое видел первый раз. Не злость — злость я у нее знал хорошо, это было что-то другое. Злость и что-то под ней, живое, нехорошее для нее самой.

Потом она заговорила.

И вот это было настоящим. Не статьи УК, не детективы вслух, не молчание у окна —это . Она говорила и смотрела мне в лицо и не отводила глаз и каждое слово стояло отдельно и точно как хорошо поставленный удар.

— Ты бросил меня Воронин. Не ушел служить — ты бросил. Ушел и исчез. Три года я ждала звонка и письма как дура. Проверяла телефон каждое и почтовый ящик утро как дура. Писала письма которые уходили в никуда как дура, — голос не сорвался. Это было хуже чем если бы сорвался. — Ты знаешь что самое страшное? Не то что ты не позвонил. То что я не знала — живой ты или нет. Я не знала три года. Ты понимаешь, что это такое — не знать три года?

Я знал. Именно поэтому молчал.

— А потом ты предал, — продолжила она. — Молчание это предательство, Воронин. Не ошибка, не обстоятельства —предательство . Ты выбрал не писать. В какой-то момент ты мог и выбрал не писать. Не говори мне что не мог — я юрист, я умею отличать не мог от не захотел.

Щека горела. Заслуженно горела.

— И теперь ты явился. Через пятнадцать лет. И увез меня, — она выговорила это без иронии, просто как факт. — Я построила жизнь. Понимаешь? Не склеила по кускам, не перетерпела, а построила. Нормальную, хорошую, свою. У меня есть работа которую я люблю, есть люди которые меня ждут, есть мужчина который отвечает на звонки и помнит что я не люблю кинзу. И ты приехал это разрушать. Потому что трус, Воронин. Ты трус который пятнадцать лет прятался за службой и молчанием а когда я наконец отпустила — испугался что отпустила.

Кристина замолчала, я стоял и слышал каждое слово и знал что она права. Не в части трусости, в этом она была права полностью, без оговорок. Я трус. Это было открытие которое я сделал на этом крыльце, в этот вечер, глядя на нее.

Можно провести пятнадцать лет в разведке, выжить в ситуациях которые не предполагали выживания, держать под собой людей в критические моменты и при этом быть трусом в единственном месте, где это важно.

Это не противоречие. Это просто правда о некоторых людях. О таких как я.

— Кристина…

— Нет, — сказала она. Спокойно, окончательно. — Не сейчас.

Развернулась и пошла в дом ступеням, дверь закрылась за ней без хлопка, я остался на крыльце.

Тайга вокруг жила своей жизнью: шумела, пахла, где-то далеко кричала ночная птица.

Три секунды. Она ответила на три секунды. Щека горела, я не прикасался к ней, пусть горит.

Я любил ее с восемнадцати, с того вечера у Жанкиного окна когда она вытащила из сумки книгу и оказалась человеком с которым можно молчать и это не тягостно. Любил и методично убивал это в себе.

Убивал и не убил. Зато чуть не убил себя дважды. Справедливый итог для трусости.

Встал, зашел в дом, комнате за закрытой дверью было тихо. На столе стояли две кружки — ее, с недопитым чаем, и моя.

Сел за стол, взял ее кружку, выпил холодный чай и думал о том, что она права во всем. Абсолютно во всем. И о том, что три секунды были честными, честнее чем все что она говорила после.

Три секунды это не ничего. Это именно столько сколько нужно чтобы знать.

Знать, для того чтобы все исправить.

Глава 10

Глава 10

Кристина

Кашу я взяла в свои руки во вторник утром.

Не потому что добрая, а потому что есть подгоревшую гречку третий день подряд это уже не испытание характера, это медицинский вопрос. Желудок у меня один, и он не заслужил такого обращения вне зависимости от обстоятельств в которых я оказалась.

Воронин уже не спал, был где-то на улице, когда я вышла на кухню. Осмотрела запасы, которые он привез с собой, это я отметила еще в первый день. Гречка, рис, макароны, тушенка нескольких видов, картошка в мешке, лук, морковь, яйца в отдельной