Это захват, Пышка - Ольга Дашкова
Командир разведывательного взвода предложил контракт в тот же день. Я подписал через неделю. Не потому что некуда было идти — куда идти, было понятно. Не потому что служба захватила настолько что все остальное потеряло смысл — нет, смысл был.
Я подписал потому что понял за этот год следующее: то что я умею делать, нужно. Не абстрактно нужно — конкретно, прямо сейчас, для конкретных людей. И уйти в этот момент значило уйти не в правильный момент.
Я сказал себе: еще год. Потом вернусь. Это была та же логика что на перроне. Она меня не подвела ни разу в профессиональном смысле. В личном она была катастрофой, но это я понял значительно позже.
Первые полгода на контракте я еще разрешал себе думать о ней. Не часто — это было непродуктивно и отвлекало, а отвлекаться на моей работе значило рисковать. Но иногда, вечерами, позволял.
Представлял как она сейчас на учебе, подружка Жанка, ее обычная жизнь. Представлял как вернусь, что скажу. Как она отреагирует, с той своей особенной прямотой, без театра, просто скажет что думает. Потом перестал думать.
Не потому что разлюбил, это слово здесь не подходит. Просто разрешать себе думать о том, что недостижимо это отдельный вид пытки, и я выбрал не пытать себя. Перестал думать, закрыл все мысли на замок. Но ключ оставил при себе, на всякий случай.
Прошло еще два года, потом еще три. Потом была операция после которой я месяц провел в госпитале и думал о разных вещах больше обычного. Больница располагает к мыслям которые в рабочем режиме не пускаешь.
Мог бы написать тогда, не написал. Потому что прошло уже пять лет, и пять лет это не год и не полтора, и объяснить пять лет молчания значительно сложнее чем объяснить год.
Я умею объяснять сложные вещи в рапортах, командованию. Но то объяснение, которое нужно было ей я не мог сложить в слова, не находил начала.
Еще пять лет прошли так же. Мысли были закрытые на ключ, ключ спрятан. Теперь мне тридцать четыре лет, я украл чужую невесту, красном платье, на девичнике, за две недели до свадьбы.
Это не был план.
Планы я умею составлять: четкие, с запасными вариантами, с учетом возможных отклонений. То что я сделал два дня назад не было планом. Это было решением принятым в ту секунду когда она вышла на крыльцо ресторана и засмеялась чему-то в телефон и я понял, что если не сейчас то никогда.
Часто думал о том, что первое написанное письмо было хорошим. Там было все, что нужно было сказать, и сказано было правильно, и если бы я его отправил, тогда, пятнадцать лет назад, то возможно сейчас не было бы ни багажника ни тайги ни медведей.
Это была моя логика, тогда, я был уверен, что она правильная. Оказалось, что нет.
Глава 8
Глава 8
Кристина
В понедельник пошел дождь.
Не городской дождь, который идет себе где-то за окном пока ты пьешь кофе и смотришь в экран ноутбука. Этот дождь был таежный, плотный, с запахом мокрой хвои и земли, который проникал в дом через все щели старых рам.
За окном все стало серым и близким: деревья придвинулись, небо опустилось, горизонт исчез. Мир сжался до размеров этого дома, этой комнаты, этих четырех стен.
И Воронина.
Он с утра чинил что-то. Сначала в сенях, потом перешел в угол комнаты где из стены торчал какой-то крюк, потом занялся ставнями на окне которые плохо закрывались. Делал все молча, методично, с тем видом человека которому хозяйственные работы заменяют разговоры.
Инструменты нашлись в том же сарае что и лодка, в ящике, ржавые, но рабочие. Я сидела на диване и смотрела в окно на дождь. Дождь был содержательным первые минут двадцать, потом перестал таким быть.
Делать было нечего категорически, телефона нет, книг не было, я осмотрела полку над кроватью еще в первый день и нашла там только старый охотничий календарь за 2003 год и брошюру про правильное хранение зерна. Ни то ни другое не тянуло на длительное чтение.
А вот тем же утром в понедельник нашла книгу. Она обнаружилась под диваном, я уронила что-то и полезла доставать, и нащупала там плотный прямоугольник. Вытащила, обтерла от пыли.
«Дело об исчезнувшем свидетеле», 1987 год, издательство «Советский детектив». Обложка синяя, потрепанная. Автор был некий Д. Коровников, о котором я никогда не слышала. Открыла первую страницу.
Язык был добротным, обстоятельным, без лишних украшений. Следователь Пастухов, честный, немолодой, с привычкой думать вслух и пить чай в неурочное время. Труп в коммунальной квартире. Шесть подозреваемых. 1970-й год, Ленинград.
Я читала молча минут сорок. Потом тишина стала невыносимой. Не потому что страшно или плохо. Просто есть определенный уровень тишины после которого мозг начинает заполнять ее самостоятельно.
Заполнять чем угодно: мыслями которые лучше бы не думать, вопросами на которые нет ответов, образами которые не звали. Воронин в своем углу работал молча. Дождь шел методично. Диван продавливался.
Я открыла рот и начала читать вслух.
Не ему, а в воздух, именно так, просто потому что тишину надо было чем-то заполнить и это был самый нейтральный из доступных вариантов.
— «Следователь Пастухов вошел в квартиру и сразу понял: здесь произошло что-то нехорошее», — прочитала я. Остановилась. — Что-то нехорошее. Это литературный шедевр, очевидно.
Воронин не отреагировал, продолжал работать с крюком, сопеть и пыхтеть.
Я продолжила. Читала честно, с выражением, меняя голос для разных персонажей. Следователю дала солидный баритон, соседке по коммуналке Зинаиде Петровне сделала голос повыше и чуть склочнее. Коровников писал диалоги добротно, советская школа, конкретно и без лишнего.
Через какое-то время добавила комментарии.
— «Пастухов внимательно осмотрел место преступления». Интересно, что значит внимательно. Все осматривают внимательно. Никто не пишет: Пастухов рассеянно осмотрел место преступления, думая о ужине или жене.
Молоток стукнул о гвоздь, перелистнула страницу.
— Так. Зинаида Петровна врет. Это очевидно с первого ее появления, она говорит слишком подробно. Когда человек говорит слишком подробно, это значит подробности заранее подготовлены, юридический факт, а я юрист.
Дождь за окном усилился, потом немного стих.
Пастухов допрашивал подозреваемых по одному. Я читала и комментировала не останавливаясь, негромко, как будто разговаривала сама с собой над интересным документом.
Профессиональная привычка: в университете
