Это захват, Пышка - Ольга Дашкова

приехал сюда. И совершил абсолютно безумное действие, потому что иначе не умеешь.Я это понимаю, но не могу принять.

Я гладила его по голове и плакала и думала о том, что рядом с ним я всегда была настоящей. Не не юрист, не взрослая собранная женщина которая все контролирует и которая твердит постоянно, что она живет. Просто Кристина. Та, которую он знал в восемнадцать и которая никуда не делась, она просто жила под всем остальным и никому себя больше не показывала.

Я думала что отпустила тебя. Не отпустила ничего. Это страшно понимать. Это означает, что три года ожидания и пятнадцать лет ничего не исправили. Просто убрали вглубь.

Слезы кончились сами, просто иссякли. Я сидела и смотрела на него. На шрамы. На ровное дыхание. На большие руки с мозолями, лежащие спокойно. Эти руки я узнала в темноте парковки по одному прикосновению. Тело помнит то, что голова решила забыть.

Провела рукой по его волосам последний раз. Осторожно встала, он почти не пошевелился, только голова мягко опустилась на пол. Я взяла плед, один его край подложила Глебу под голову, сложив в несколько раз, другим накрыла грудь.

Постояла над ним секунду, ушла к себе. Легла на диван и смотрела в потолок. Ручей шумел за окном. Тайга жила своей ночной жизнью. Лунный свет переместился пока я сидела там и теперь лежал поперек моего дивана, белый прямоугольник на полу.

Я думала о том что утром встану и приготовлю завтрак и мы будем есть молча и я буду держать лицо так же как держала все эти дни как держу всю жизнь. Спокойно, ровно, с той дистанцией которую я выстраивала пятнадцать лет и которая называлась взрослостью и принятием и движением вперед.

Броня никуда не денется. Я умею носить броню.

Но что-то внутри нее дало трещину этой ночью. Тихую, почти незаметную снаружи. Такие трещины не видны пока не видны, а потом в какой-то момент броня просто рассыпается вся сразу, без предупреждения.

Я знала что это будет скоро. И не знала хочу ли я это остановить. Закрыла глаза.

За стеной спала моя первая и единственная любовь. Живой, с картой пятнадцати лет на теле, в доме своего деда, в тайге, в трехстах километрах от города где через четь больше неделе должна была состояться моя свадьба.

Пятнадцать лет.

Не вылечилась ничего.

Это была правда с которой мне теперь предстояло что-то делать.

Глава 13

Глава 13

Ворон

Весь день провел в сарае.

Не потому что там было много работы, потому что там было место, куда можно уйти и делать что-то руками, а руки заняты и голова занята меньше. Менял петли на воротах, перебирал инструменты, нашел старые доски и починил полку которая висела косо лет двадцать. Дед все собирался и не собрался, теперь собрался я.

Работа думать не мешает, просто придает мыслям другое качество, не суетливое, рабочее. Я думал о вчерашней ночи, о том как она вышла и села рядом без вопросов. О том, как моя голова лежала у нее на коленях, я помнил это, не отчетливо, краем сознания, но помнил.

Помнил тепло и тишину и то, что это было первый раз за много лет, когда приступ закончился не одиночеством, а еще руки на голове, они успокаивали.

Кристина ничего не сказала утром. Это был ее выбор и он стоил ей чего-то, я понимал это. Кристина не из тех кто молчит от растерянности. Она молчит, когда решила молчать, это требует усилия.

Чинил полку и думал о том что должен ей что-то. Не объяснение в юридическом смысле, а объяснение по существу. То что она имела право услышать пятнадцать лет назад и не услышала.

После ужина. Это решение пришло просто, без торжественности, если она захочет слушать.

Кристина приготовила картошку с тушенкой и что-то из консервированных помидоров, запах шел от дома уже когда я мыл руки у рукомойника на крыльце. Внутри было тепло, на столе стояли две тарелки. Она сидела уже с кружкой чая и читала очередного Коровникова, нашла еще один в сенях, за старыми сапогами.

Ели молча, хорошо ели, по-настоящему, не то равнодушное поглощение пищи которым я занимался последние годы, а именно ели. Она готовила так как готовят люди которым важно чтобы было вкусно, это чувствовалось.

Потом она убрала тарелки и снова взяла кружку. Я сидел за столом и смотрел на свои руки.

— Ты хочешь знать, почему я не вернулся?

Кристина поставила кружку, прямо, без вызова посмотрела, просто ждала. Слова давались тяжело, они всегда даются тяжело, это не жалоба, просто факт моей конструкции, провел ладонью по лицу.

— Первый год я писал, не отправлял. Но командир объяснил, если хочешь продолжить служить: никаких контактов с прошлой жизнью, легенда должна быть чистой. Адрес это уязвимость для меня и для тебя. Я понял, решил подождать год и вернуться.

Кристина молчала.

— Потом контракт, потом еще один. Каждый раз думал: еще немного, потом вернусь и объясню. Потом стало поздно объяснять год. Потом стало поздно объяснять три. Потом я перестал считать.

Посмотрел на свои руки, шрам поперек правой ладони, это Чечня, мне двадцать два года, он уже почти белый.

— Потом меня ранило первый раз серьезно, месяц в госпитале. Думал написать, не написал, решил — выйду, вернусь лично, это честнее письма. Не вернулся, подписал следующий контракт.

— Почему? — спросила тихо.

— Потому что умел только это, — это была самая честная вещь, которую я мог сказать. — Пятнадцать лет я умел только служить, все остальное разучился или не успел научиться. Ты жила своей жизнью, я это знал, не знал деталей, но знал что живешь. Думал: лучше так. Приду с этим и что? Что я принесу тебе кроме вотэтого ?

Кристина смотрела на меня долго, в ее взгляде было что-то, что я не мог объяснить.

— Три года назад группа попала в засаду, — продолжил. — Я вынес двоих, сам едва не вышел, контузия, левое ухо слышит хуже с тех пор. Врачи говорили о списании. Я отказался.

— Зачем? — спросила так же тихо.

— Потому что не знал куда идти иначе.

Это тоже была правда. Неудобная, без украшений, но моя правда.

Кристина встала, я думал что уйдет в комнату, на крыльцо, куда угодно. Но она обошла стол, остановилась передо мной. Я сидел и смотрел на нее