Мама по контракту. Моя вторая семья - Соня Мишина
Я вздрагиваю. «Папа» — это Николай. Максим замечает мою реакцию, но только поднимает бровь.
— Есть. И зубная паста со вкусом жвачки.
Они уходят в ванную, а я остаюсь среди хаоса, стиснув зубы. Белый что, решил сыграть в идеальную семью?
Бегу наверх, быстро натягиваю платье — синее, простое, но хоть не мнущееся. Причесываю волосы, мажу губы блеском. В зеркале — бледное лицо, синяки под глазами.
Когда возвращаюсь в гостиную, Максим уже вытирает Антону лицо полотенцем.
— Красивая, — бросает он через плечо, обводя мужским взглядом мою фигуру.
Я замираю, прикусываю губу. Это не комплимент — это констатация факта. Без намека, без игры.
— Спасибо, — бормочу неловко.
Я отвыкла — от похвал, от комплиментов, вообще от мыслей о том, как получше преподнести себя и оттенить свою внешность. Рядом с Николаем привлекать внимание было опасно: и других мужчин, и его собственное. Жду продолжения: наверное, Максим тоже сейчас скажет, что могла бы одеться поскромнее.
Но Белый отворачивается к Антону, который уже засунул ноги в кроссовки, и теперь болтает ими в воздухе.
— Ты уже обулся? — спрашивает у него Максим.
— Шнурки, — показывает на свисающие хвосты Антоша. — Надо завязать.
Максим опускается на колени, берет шнурок. Его пальцы двигаются уверенно, без суеты. Антон смотрит на него, как на фокусника.
— Вот так, — Максим затягивает узел. — Крепко.
Я вижу его лицо в этот момент. Он счастлив. Будто завязать шнурки сыну для него награда.
— Я тебя научу в другой раз, — обещает Белый сыну. — У меня свой особенный способ. Я его сам придумал, когда был таким же маленьким, как ты.
Сын мгновенно соглашается:
— Хорошо!
* * *
В кафе Антон прилипает носом к меню.
— Мам, а что это? — тычет он пальцем то в одно блюдо, то в другое.
Глава 27
Явление не святого Николая
Жизнь после переезда в квартиру Максима неожиданно налаживается. Хозяйка квартиры, с которой пообщался Максим, получает компенсацию и больше нас не беспокоит. Сотрудники «Пикселя» тоже словно чувствуют что-то в воздухе: проникаются уважением, и даже их шутки звучат теперь скорее как попытки похвалить или сделать комплимент. Максиму мои предложения по проекту нравятся все до одного — как когда-то нравились создаваемые мной росписи по батику.
И даже в центре суррогатного материнства все идет замечательно: уже через месяц мне в матку подсаживают заранее выращенный и хранившийся в замороженном виде эмбрион. Он приживается и развивается вполне успешно. Максим не выглядит счастливым, но на его лице каждый раз, когда доктора подтверждают нормальное развитие беременности, проступает облегчение.
И с каждой неделей такой спокойной, почти счастливой жизни у меня на душе становится все тревожнее. Такое благополучие не может длиться вечно! Я жду неприятностей, пытаюсь угадать, откуда они нагрянут.
…То утро начинается слишком спокойно. Слишком безмятежно. Выходной день. Няни нету. Солнечные лучи мягко стелются по паркету, пылинки танцуют в воздухе, а по кухне носится сладкий запах разогретого молока. Антон, примостившись на полу, старательно выводит карандашом на листе бумаги какие-то замысловатые загогулины, изредка бормоча себе под нос что-то про гоночные машины. Я стою у плиты, помешиваю овсянку и ловлю себя на мысли, что за последние несколько недель впервые чувствую что-то отдаленно напоминающее покой. Хрупкий, зыбкий, но покой.
Эту идиллию разрывает резкий, настойчивый звук за дверью. Не звонок, не стук — а нечто среднее: царапающий, скребущий звук, будто кто-то пытается вставить в замочную скважину не тот ключ. Сердце екает, предчувствуя беду. Антон поднимает голову, настораживается.
— Мам, это дядя Максим?
— Не знаю, сынок, — шепчу я, уже направляясь к двери.
Глазок показывает кошмар, воплотившийся в реальность. За дверью стоит Николай. Бледный, небритый, в помятой куртке, которая висит на нем мешком. Его глаза мутные, воспаленные, а движения — резкие и неточные. Он тыкает в замок ключами, бормочет что-то невнятное, а потом вдруг начинает бить по металлической поверхности кулаком.
— Открывай, Аксинья! Знаю, что ты тут! — его голос звучит хрипло, но с той самой интонацией, от которой у меня холодеет внутри. — Думала, от меня спрячешься? Хотела скрыть моего сына? Да я тебя везде найду!
Я отшатываюсь от двери, прислоняюсь к стене. Руки дрожат. Антон, почуяв неладное, бросает карандаш и прижимается ко мне, ухватившись за халат.
— Мама, это он? — шепчет сын, и в его голосе слышатся слезы.
— Все хорошо, все хорошо, — как заведенная, повторяю я, сама не веря своим словам.
Николай между тем не унимается. Он продолжает лупить по двери, и каждый удар отдается в висках.
— Мой товарищ не лыком шит! — кричит он, и по его голосу слышно, что он злорадствует, наслаждаясь моим страхом. — Выследил тебя, дрянь! И теперь я тебя лишу прав на ребенка! Потому что ты не способна о нем позаботиться! Ты даже нормально жилье найти не можешь! Игрушки ему дешевые покупаешь!
Как будто сам купил сыну хоть одну…
Антон начинает рыдать, зажимает уши руками.
— Мама, не отдавай меня ему! Не отдавай!
Слезы текут и у меня. Я прижимаю Тошу к себе, пытаюсь успокоить, но теперь трясемся уже мы оба. Руки не слушаются, когда я набираю номер Максима.
— Максим, — задыхаясь, говорю я в трубку, — он здесь. Николай. Бывший муж. Ломает дверь. Угрожает забрать Антона.
— Где ты сейчас? — Его голос звучит собранно, без тени паники.
— В подъезде. Дверь пока держится, но он ее выбивает…
— Слушай меня внимательно. Дверь выдержит. Никуда не выходи. Я уже звоню в охрану и выезжаю. Буду через пять минут. Держись. Не открывай ни за что.
Я киваю, будто он может меня видеть, и опускаю телефон. Николай между тем не унимается. Его крики становятся все громче, все бессмысленнее.
— Как ты вообще сюда проник? — кричу я в дверь, пытаясь скрыть дрожь в голосе. — Мимо консьержки? Мимо охраны?
Ответом мне служит злобный пьяный хохот.
— Этот божий одуванчик за стеклом? — сипит он. — Ее сдуло от одного моего дыхания! Я ей сказал, что к жене иду — и все, разрешила пройти! Охрана? Какая охрана? Тут никакой охраны нет, дура!
Ледяной ужас сковывает меня. Вера Тимофеевна. Добрая, милая старушка. Она ведь наверняка пыталась его задержать! Если он ее напугал, если
