Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева
— Не плакала при нём.
— При мне плакала. Я всё помню. Твоё сердцебиение было моей колыбельной.
— Прости меня, — всхлипываю. — Не смогла тебя удержать. Я упала на льду, была такой дурой, шла на каблуках по гололёду... Ты была такая маленькая, а я...
— Мама, — девочка наклоняется, и чувствую — не тепло, а что-то другое, лёгкое, как дуновение, как пух. — Ты не виновата. Просто я не успела. Я должна была родиться позже. Или не должна была вообще. Но я тебя люблю. И ты меня любишь.
— Люблю, — рыдаю. — Всю жизнь. Каждый день. На день рождения зажигаю свечку. Три года подряд. Торт покупаю. Розовый. С кремом.
— Я знаю. Я вижу. — Она улыбается, и в её улыбке — свет, которого нет в этом сером мире. — Но ты можешь родить другую. С тем, кто тебя правда любит. Не с Антоном. С другим.
Смотрю на Яра. Он стоит, не двигаясь, но по его лицу текут слёзы — серебряные, в сером свете Нави. Он не вытирает их, не прячет. Просто смотрит на меня и плачет.
— С ним? — спрашиваю шёпотом.
— С ним, — кивает девочка. — Он хороший. Он будет тебя беречь. И меня бы берёг. Но я уже ушла. А ты — останься. Будь счастлива.
— Не уходи, — шепчу. — Пожалуйста. Ещё минуту.
— Не могу. Мне пора. Но я буду смотреть. Оттуда. — Она поднимает руку к небу, к серой пустоте. — И если родится сестрёнка — я ей всё расскажу. Про тебя. Про то, какая ты сильная.
— Я не сильная, — слёзы душат, не могу говорить.
— Ты самая сильная, мама. Потому что не боишься плакать. Потому что признаёшь ошибки. Потому что пошла в лес в купальскую ночь. Дурацкий спор с подругами — а привёл тебя к нему. Ты рискнула. Ты всегда рискуешь. Это и есть сила.
Смеюсь сквозь слёзы. Девочка улыбается — и тает, как две предыдущие тени. Но её улыбка остаётся в воздухе, золотая, тёплая, как солнечный зайчик на стене.
Сижу на серой земле, рыдаю. Всё тело трясёт, не могу остановиться. Слёзы текут ручьём, нос заложило, в горле ком. Дрожь бьёт крупная, как в лихорадке.
Яр подходит. Садится рядом. Обнимает. И впервые его объятия не горячие, а тёплые — как у человека. Как у живого. Как у того, кто чувствует то же, что и я. Чувствую его пульс — ровный, спокойный — и мой постепенно выравнивается.
— Я здесь, — шепчет он. — Я рядом. Я никуда не уйду.
— Знаю, — выдыхаю в его плечо.
Не знаю, сколько мы так сидим. Время в Нави не движется или движется по-другому. Но когда я поднимаю голову, его глаза — янтарные, влажные, с красными прожилками от слёз.
— Ты плакал, — говорю.
— Плакал, — не отводит взгляд.
— Демоны не плачут.
— Этот — плачет. Потому что видел, как ты страдаешь. Потому что не мог помочь.
— Ты помог. Ты был рядом.
Он проводит большим пальцем по моей щеке, стирая слёзы. Потом наклоняется и целует сначала правый глаз, потом левый. Губы сухие, тёплые, невесомые.
— Не плачь, — шепчет. — Она права. Ты сильная. Ты справишься.
— А ты?
— А я — буду рядом. Пока ты хочешь.
Целую его. Не жадно, не страстно, как в прошлый раз. Медленно, нежно, пробуя на вкус. Губы пахнут мятой и дымом, и этим запахом пропитан весь серый мир Нави, и он уже не кажется таким чужим. Чувствую, как его рука скользит по моей спине, как пальцы перебирают складки свитера.
Он отвечает — так же медленно, бережно, будто я из стекла. Руки обхватывают талию, притягивают ближе, но без давления, без спешки. Чувствую его сердцебиение — ровное, спокойное. И своё — частое, взволнованное, но уже не от страха, а от чего-то другого. От нежности.
Он целует меня долго. В губы, в щёки, в закрытые глаза. В уголок губ, где засохла солёная слеза. В лоб, где пульсирует жилка. И понимаю, что в груди — не жар, не огонь, а что-то большее. Что-то, что не сожжёт, а согреет. Что-то, чего боялась всю жизнь — потому что боялась потерять.
Отстраняюсь. Смотрю на него. Глаза теперь не янтарные и не алые — они золотистые, как ожог на моём запястье, который вдруг перестал пульсировать и засветился ровно, спокойно.
— Пора домой, — говорит он.
— Да, — киваю.
Он поднимается, протягивает руку. Беру её. Встаю. Ноги дрожат, но держат. И мы идём обратно — через Калинов мост, через серую землю, к тому месту, откуда пришли.
Глубокой ночью, в два часа, просыпаюсь в своей кровати. Простыня сбита, подушка мокрая от слёз, но внутри — не пустота, а что-то тёплое, спокойное. Как будто поставили на место давно потерянную деталь пазла.
Смотрю на запястье. Ожог изменил цвет. Был алым, пульсирующим, тревожным. Теперь — золотистый, как мёд, как солнечный свет. И не пульсирует, а просто светится ровно, уютно. Провожу по нему пальцем — кожа тёплая, гладкая, без воспаления.
— Привет, — шепчу ему. — Ты теперь другой.
Ожог не отвечает. Но мне кажется, он улыбается.
Утро четверга, девять часов. На кухне Яр варит кофе. Он научился — заваривает в турке, добавляет корицу, снимает с огня в нужный момент. Сижу за столом, смотрю на него. Он в своей льняной рубашке, босиком, волосы собраны в хвост. На поясе — мой старый фартук с надписью «Люблю котиков», который он так и не вернул. Кощей трётся об его ноги — предатель.
— Ты сегодня другая, — говорит он, не оборачиваясь.
— Какая?
— Спокойная. Мягкая. Не злая.
— Никогда не была злой. Была закрытой. Как ёж — колючки наружу, мягкость внутрь.
— А теперь?
— Теперь — открываюсь. Колючки сбрасываю. Больно, но надо.
Он ставит передо мной чашку. Кофе пахнет корицей и ещё чем-то — мятой? Он добавил мяту. Экспериментирует.
— Ты помнишь всё, что было в Нави? — спрашивает.
— Всё. Маму, Антона... девочку.
— Мне жаль, что ты прошла через это.
— Не жаль. Надо было. Носила это в себе три
