КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов
И Сестру твою.
Мари-Роза я должен обысниться в любви ни могу ни написать тебе и бо
(Солдат письма не закончил и даже вычеркнул первые строчки, а затем и вовсе скомкал тетрадный листок. Его-то и нашёл один из наших друзей, которому тоже пришлось взять в руки оружие.)
Письмо сапожника Шессака к художнику Лефрану[97]
Уважаемый Месье!
…последнее время мне совсем нездоровится, да и других забот немало. Я снова сел писать и вчера написал вот что: «Железный колокольчик, беспощадно накренившись и оставшись один-одинёшенек, перебирает в памяти ворох старья. Орга́ны, едва переводя дух после рождения, молча изрыгают тишину. Маргарита шла и светилась от радости. Внизу, у подножия холма она решила, что где-то на пригорке выйдет замуж за мужчину, идущего ей навстречу. После свадебной церемонии она родила дочь, которая звалась Антуанеттой, а та, когда ей минул двадцатый год, послушалась мать и отправилась на поиски событий. Они стали сыпаться на неё со всех сторон под видом случайностей. Антуанетта начала их описывать и так запуталась в своих же рассказах, что мать её поспрашивала-поспрашивала да и поняла: на горизонте накрапывало что-то из ряда вон.
Отец с иронией пожал плечами, неспешно поднялся и вышел – перед ужином так и просился стаканчик-другой. Друзья, что сидели вокруг, оживились и решили последовать за ним на экскурцию в неспокойные края. Двадцать лет ждал он этого предложения и в сумерках, ликуя, домчался на резвом скакуне до непроглядного океана, где уже собрались чуть опередившие его друзья. У воды какой-то дух разглагольствовал, перескакивая с пятого на десятое и припудривая невнятный свой рассказ ухмылочками. Дескать, весь земной шар обошёл и не скрючился, – похвастался он и предложил показать дорогу. “Я ему верю”, – сказал отец Антуанетты, побежал за дочерью, и они пулей прилетели назад. Дух шествовал впереди, Антуанетта дышала ему в загривок и подстраивалась под его шаги. На самом краю пропасти проводник резко развернулся и, приказав ждать, на мгновение исчез. Когда он снова появился, зияющей бездны больше не было, а на её месте выросла огромная гора: “Нужно забраться наверх”, – тут же воскликнул один из присутствующих господ. “Дядюшка, подождём до рассвета, а там и попытаемся”, – сказала Антуанетта. Но к рассвету опять разверзлась бездна, а гора исчезла. “Пойду-ка посмотрю, что там на дне творится”, – воскликнул дух и бросился вниз. Прямо перед нами его вихрем закружило в бездонной воронке, мы в ужасе зажмурились, а когда открыли глаза, то увидели, что он стоит на вершине вновь возникшей горы, машет нам и зовёт к себе. Мы тотчас же послушно отправились в путь, но ноги, будто скованные кандалами, еле волочились, и за долгие часы мы не прошли и десяти шагов. На восьмом шагу дух взмахнул рукой и каким-то неведомым движением перенёс нас ко въезду в глухую деревню Сулань, где мы первым делом увидели местного плотника, усердно мастерившего у себя в лавке мебель на манер той, что продаётся в крупных парижских магазинах. Дострогав деревяшку, он звучно сморкнулся и выпустил из бурбонского носа до того обескураживающую субстанцию, что, казалось, её можно было нанести на ножки стола вместо лака. Колокола, приведённые в движение приходским служкой, уныло прозвонили к “Ангелу Господню”, возвещая о наступлении полудня. Это осознание вызвало у нас чувство голода, которое привело нас к старой таверне, а там, само собой разумеется, уже сидел наш дух-проводник.
Г. Шессак в своём доме в Вандее. Фото Р. Дуано. Ок. 1952
Волею нашего предводителя нас сморил сон ещё до десерта, и пробудились мы лишь на следующий день, то есть в воскресенье. Гурьба шумных, празднично одетых юнцов проходила по дороге, из уст одного мальчика зазвучал девчачий голос, сообщая главную новость дня: в эти края приехали чужеземцы, и о них-де уже много чего известно. Приходской служка распрощался с остальными и поспешил к колокольне, поскольку снова пришло время звонить. После его ухода группа поредела и, продолжив путь с песнями надлежащей степени торжественности, вскоре повстречала нескольких совсем ещё молодых хлеборобов. С чувством собственного превосходства приятели служки поприветствовали хлеборобов коротким покровительственным жестом и эффектным словцом.
На этот раз, натерпевшись страху, заснул уже сам дух, и Антуанетта с отцом и друзьями не преминули воспользоваться шансом. Они сели на скорый поезд, как нельзя кстати проходящий по этому маршруту, и уехали домой, где их встретила Маргарита в изысканном наряде. Она была любовницей духа, но об этом никто не догадывался, как не догадывался никто и о том, что она ждала ребёнка, ведь её любовник хотел сына и наследника. Не увидев среди прибывших своего возлюбленного, она постыдилась задавать вопросы, и в сердце к ней проникла тревога.
Духа-проводника разбудил надрывный вечерний звон. Тот самый приходской служка несколько лихорадочно взялся за дело, сперва выпив рюмочку крепкого за здоровье кюре – славного и, по счастью, безнадёжно близорукого человека. Настолько, что даже очки его не спасали.
С наступлением кромешной темноты на дороге заплясали огоньки сигарет – то в полном составе вышла группа юнцов, они курили и шагали к такому месту, о котором не знал даже дух. Время от времени девчачий голосок звучал из прокуренных уст мальчика, который ещё утром рассказывал, что сюда приехали чужеземцы и что о них-де уже много чего известно. Соната железом сверлила ночь, орга́н замолк, изрыгая тишину, а деревенский силач свистнул сыну и, услышав откуда-то издалека ответный клич, сказал своей собаке “к чёрту”».
Вот, сударь, что́ я вчера написал, и вы первый, кому я это показываю. Издатели такую вещь не напечатают, о ней никто и не узнает.
Посылаю вам два наброска гуашью, на которые меня вдохновили акварельные рисунки Пеллегрини[98].
С дружеским приветом,
Гастон ШЕССАКМарсель Аврен. Я пишу, чтобы жить…
Как-то утром, ещё в прошлом месяце, мне вздумалось переместить спичечницу, стоявшую в неприметном уголке подоконника, на правую сторону каминной полки. Я взял эту вещицу и машинально повертел в руках, осматривая её со всех сторон. С немалой досадой я обнаружил, что фарфоровое основание треснуло от края до края, и при малейшей неосторожности спичечница могла расколоться пополам. Мысли о жизни в щербатом мире я вынести не мог и поэтому быстро залил в трещину пару капель столярного клея и подождал немного, пока высохнет.
И вот, когда я, в общем-то, был вполне доволен собой, меня вдруг пронзила мысль: а что, если всё вокруг в таком же состоянии? Я судорожно бросился проверять, и лихорадка эта продлилась несколько дней кряду, ни на секунду не давая мне расслабиться: одно цеплялось за другое, я работал без передышки с утра до ночи, а по вечерам, валясь с
