КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов

динамику, то есть вовлечённость всего нашего существа, говорит о том, что мы страстно ждём наступления весны или же, наоборот, смирились с зимней участью. Быть может, погружаясь в мечты перед деревом Флокона, мы способны отыскать у себя внутри разнонаправленные импульсы, пробуждающие одновременно и весенние, и осенние силы – силы, которые всегда, на любом этапе нашей жизни спорят друг с другом, отводя человеку роль мощнейшего связующего звена для всех непримиримых течений вечного круговорота. Наши мечты, причём мечты подвижные, переменчивые, дают нам власть над временами года. Миф о стариках Филемоне и Бавкиде[101], после смерти переродившихся в два крепких дерева, вторгается в жизнь каждого, чьими грёзами завладел лес. И гравюра, где мотивы превращения дерева в человека и человека в дерево сливаются воедино, навеки этот миф укореняет. Именно на неё опирается психоанализ в разрешении одного из глубочайших противоречий, которое несёт в себе великая человеческая мечта.

Атлан. Абстракция и приключение в современном искусстве

1. Существованию современной живописи, то есть главного приключения и творческого начинания, угрожают два вида конформизма, которым мы решительно противостоим:

a) банальный реализм, пошлое подражание реальности;

b) ортодоксальное абстрактное искусство, новый академизм, который пытается подменить живую, настоящую живопись чисто декоративным набором форм.

Мы считаем, что самые значимые произведения создаются именно и исключительно на периферии официального абстрактного искусства: в прошлом веке сходным образом непосредственно на периферии импрессионизма сформировалось творчество таких великих еретиков, как Ван Гог и Гоген.

2. Принципиальное отношение теоретиков абстрактного академизма к картине как к духовному построению форм, отвергающему какие-либо аналогии или ассоциации с природой, не выдерживает здравой критики. Все современные психологические исследования, наоборот, доказывают, что сам взгляд человека и есть творчество, сочетающее в себе воображение и природу. (Примером тут могут служить чернильные пятна и тесты Роршаха).

Точно так же, по мнению упомянутых теоретиков, абстракция якобы изобретает новый язык в отрыве от целей и технологий прошлого.

Но и это утверждение не имеет под собой основания.

a) Конструктивизм, неопластицизм и прочие подобные течения порядком устарели ещё за несколько лет до начала войны.

b) Анализ таких опорных элементов живописного языка, как композиция, свет, цвет и материал, показывает, что картина (будь то фигуративная или любая другая) строится на одних и тех же фундаментальных ритмических принципах.

3. Формы, которые на сегодняшний день кажутся нам наиболее значимыми – с точки зрения их пластической структуры и экспрессии, – нельзя в сущности назвать ни абстрактными, ни фигуративными.

Они – неотъемлемая часть того космического заряда метаморфозы, внутри которой и начинается настоящее приключение. (Там-то и возникают формы, выражающие одновременно и самих себя, и нечто другое: птицы и кактусы, абстракция и новый фигуративизм.)

4. Создание произведения искусства не может сводиться к набору формул или компоновке форм разной степени декоративности. Оно предполагает присутствие, оно и есть то приключение, на которое решается человек, противостоящий глубинным силам природы.

Сегодня некоторые из нас готовы рискнуть и прожить это приключение до конца, отвернувшись от пустого идеологического сутяжничества и без колебаний ступив на ту тропу, по которой за нами не осмелятся ещё пойти ни мода, ни публика.

Пьер Алешинский. Джакометти

Этот пленник взращивает своих женщин, пробуя их на зубец. Ржавчина освободилась от решёток, и пленник вытряхнул глаза на улицу, истощённую перспективой.

Если не двигаться, ноги весят целую тонну.

У Джакометти есть высокие прутья решётки, и их ему больше не скрыть, а ещё у него есть длинноногие дамы-истуканы, любовное заточение и женщина, его женщина.

Он мастерит крошечных барышень, которых легко спрятать в щели между половыми досками, когда к нему врываются злые надзиратели, сотрясая воздух и потрясая деньгами. Тоненькая дымка ещё более микроскопических женщин-изваяний, будто секретное оружие, окутывает любого новоприбывшего, который позволил себе дышать.

А. Джакометти со своей скульптурной композицией «Три идущих человека I». 1948

Благоверная вытянулась, чтобы было удобнее отдаваться, ей холодно от длинного железного каркаса, который пронзает её и держит изнутри, но вот вся кровь прилила к ногам, и те начинают согреваться.

(Чтобы тюремная камера не занимала мысли, постройте маленькие клетки и засуньте в них головы.)

Джакометти нянчится с разложенными продолговатыми камушками, точно с домашними друзьями, подправляет их, а тем временем законченные и готовые сталагмиты дожидаются места в пещере.

Растянутые женщины не станут биться, стирая друг друга, как гипс, в порошок. Гипс растянется тонким слоем, стяжкой, растёртой в порошок, и женщина отобьётся, победив свою худобу.

Пьедестал скульптуры превращается в жертвенный алтарь, в шестигранную планету, по которой вдруг зашагает человек, отлепившись от собственных ног, подойдёт к огромной бронзовой руке, а та поприветствует его с высоты подпорки.

Джакометти не перестаёт быть скульптором даже тогда, когда кладёт кусочек сахара в кофе или разжигает уголёк.

4-1-50

COBRA. No. 7[102]

Кристиан Дотремон. Выходные в Зандворте

Фантастический свёрток свободы трепыхался где-то там, под свинцовым небом, и я подходил всё ближе.

За смешные деньги я взял напрокат плетёное кресло – своеобразную кабинку в форме ракушки, эдакую шляпу для гиганта-курортника.

Я уселся на грани мысли, на грани взгляда, утонув в бесподобном запахе дождя.

Перед моей кабинкой природа задёрнула тоненькую занавеску.

Я смотрел на свёрток – верёвки ослабли, узлы развязались, он качался, танцевал – нелепый и, должно быть, свежий.

Показалось содержимое – слизневое, мидиевое, жидкое, ускользающее и в общем-то совершенно не определябельное.

Мимо прошли три господина в шортах для гольфа, они играли «Звезду снегов»[103] на саксофонах.

Я дал им десять сантимов, хотя вообще-то музыку не люблю.

Потом мимо прошагали патлатые юнцы с широкими кожаными ремнями, они выдернули из свёртка вершу с извивающимися сельдями.

Тем временем по правому борту выросла ракушка-тележка-белоснежка, бестолково толкал её белокожий торговец сельдью, пыжился да вовсю зазывал.

Ведь я-то всё ещё был там.

И вот они – те, кто сельдь ловил, и тот, кто её продавал, – обменялись приветствиями и впечатлениями.

Патлатые остановились и купили селёдку у белокожего, однако, к великому моему изумлению, белокожий у патлатых селёдку покупать не стал.

Тогда мне надоело наблюдать за этой сценой, лишённой всякого здравого смысла и значимости, однобокой, как чемодан.

Я зачерпнул руками песок и тихо-мирно, особо не церемонясь, представил себе, что я в горах.

Вдали замирала «Звезда снегов».

Затем я поднялся и грациозно высвободился из кабинки, в которой мне одному пришлось столь доблестно отбиваться от шайки мерзавцев, самодовольно заполонивших всю картину моря.

До чего же восхитительна идея вертикальности.

Я отправился есть салат из помидоров в жестяной ресторанчик, где официант говорил по-французски.

И думал, где ж это всё-таки видано, вот так ходить туда-сюда: из реальности и обратно.

Потом я ещё поднялся на дамбу и, стоя наверху, смотрел на ту самую кабинку, в которой я выказал столько мужества.

И думал: надо же, а так ведь и не скажешь, что я там был, ох, да что и говорить.

И прочий вздор в том же духе.

А после