КоБрА. Материалы художественного движения. 1948-1951 - Коллектив авторов
Поначалу мне хватало азарта – я, как говорят спортсмены, был «в отличной форме», однако вскоре мне пришлось с нечеловеческим упорством преодолевать даже не усталость, а странное, смутное чувство, которое и объяснить-то непросто. Сама моя настойчивость стала казаться мне неестественной, как будто я злостно нарушал какие-то непреложные законы, буква которых нам неведома, но дух сквозит порой в самых незначительных явлениях, в будничных случайностях, в незамысловатой сценке, в малейшем бестолковом движении…
И так, точно фанатик, противостоящий невнятной, но неотступной угрозе, я, наконец, довёл работу до конца. Беглый осмотр дома, от подвала до чердака, принёс мне чувство глубокого удовлетворения. Со счастливым изнеможением я встретил ночь и погрузился в сон, как в тёплую ванну.
Увы, на следующее утро меня стали одолевать всё новые и новые недобрые сомнения, придирчивый мой бес подговаривал меня испытать на прочность ту полную уверенность, с какой накануне я уснул сном младенца. Рядом с трещиной, которую я так старательно заделал, уже намечалась новая, сырость опять разъедала блестящий металл и полированную древесину. И снова передо мной встала омерзительная, ненавистная картина тоскливой вселенной, окружённой развалинами, обвешанной трухлявыми лохмотьями, изрезанной бесконечными унылыми улицами, вдоль которых ветер гонит терпкий больничный запах, обнося им витрины с фальшивыми побрякушками.
В порыве какого-то невероятного педантства я решил было вновь взяться за дело, но подумав и по ходу даже обнаружив среди собственных мыслей пару-тройку достойных соображений, я всё же от этой опрометчивой идеи отказался.
Теперь-то можно сказать, что мне пришлось посмотреть правде в глаза. Бывает, что я улыбаюсь без причины, незаметно пожимаю плечами, а временами и отвожу взгляд, хотя рядом со мной никого нет. Иногда я как бы погружаюсь в задумчивость, поглаживаю подбородок, прикусываю губы и многозначительно рассматриваю носки собственных ботинок, иными словами, я выгляжу так, будто ничего не замечаю. И в общем-то мне удаётся передвигаться с самым непринуждённым видом. Я даже подумал, что неплохо было бы хорошенько отдохнуть, и сперва марание бумаги показалось мне вполне сносным занятием.
Всё это, как можно догадаться, вызывает немало трудностей. По правде говоря, я постоянно натыкаюсь на слова и слышу звон фальшивых монет – так, что я и собственным ушам перестаю верить. Дело тут, конечно, в ушах да и в привычке. А пока что́ такого (хоть сколько-нибудь путного) сказать о гигантском механизме целого языка? – Ни дать ни взять перевёрнутый театр, где марионетки смотрят свысока и показывают на меня пальцем.
Гастон Башляр. Заметки философа для гравёра
Равнина ускользает, она – движение, бег, уносящий за собой горизонт, растворяющий его в скоплении параллелей. Так и заканчивается мир: линия, небо, пустота. Вдали земля остаётся без дела. И всё исчезает.
Но вот перед нами шахматная доска пашен, борозды цивилизации, прорытые хозяевами, наделы, искромсанные всеми этими землекрадами, межевые столбы, границы, рвы. Гравёр что пахарь, берётся за дело на каждом участке. Даже инструменты у него с пахарем общие: ведь разве плуг на ниве – не резец?
Чтобы передать всю пестроту полей, художнику понадобится палитра жатвы: на переднем плане – красные и розовые оттенки ярких цветов эспарцета, кое-где – жёлтые проблески рапса, затерявшегося в пшенице. Цвет развлекает, наряжает, раскрашивает. Цвет наполняет ароматом. Но с ним мы отрываемся от земли. Цвет остаётся без дела. У него нет воли.
Гравёр поёт нам песнь о своей работе, о труде на пашне, о воле, которая готова свершиться. Резец ведёт нас к плотной материи. Да, медь и есть земля.
Однако любому труженику близки космические грёзы: вспахивая почву, гравировщик равнины вновь и вновь прикасается к великой земледельческой мечте. Работа эта тяжёлая и монотонная, но вот поле как будто и впрямь превращается в живот, в грудь, в туловище, в тело. Нива набухает, приобретая ухоженные формы.
Флокону[99] особенно хорошо удаётся вывести это превращение на первый план. Отдельные штрихи у него собираются в объёмы, а раскинувшаяся равнина становится лежащей женщиной. Здесь отчётливо виден синкретизм труда и любви.
Теперь уже эта гравюра – настоящий тест Роршаха для психоаналитического исследования собственнических инстинктов. В двух её масштабных измерениях раскрывается двойственность всякого обладания: земля или женщина? Или даже так: земля и женщина. Великие мечтатели не выбирают.
Воображаемая ботаника, вызревшая из очарованного взгляда на ветви, лес, листья, корни, кору, цветы и травы, заложила в нашей фантазии потрясающе однородный фундамент образов.
Нами управляют растительные каноны. Каждому из нас не помешало бы инвентаризировать этот внутренний гербарий, хранящийся в глубине подсознательного, откуда тихие и неспешные силы нашей жизни берут образцы прочности и постоянства. Жизнь корней и почек проходит сквозь всё наше существо, ведь на самом-то деле мы – очень древние растения.
Трактат о пейзажной гравюре полноценен лишь в том случае, если он отражает стойкость зелени, всепоглощающую мощь хлорофильной жизни. Луг – не мантия, а сама первородная воля земли. И философскую теорию о воле растительных сил нам ещё только предстоит построить.
Впрочем, одна эта выдающаяся гравюра Альбера Флокона – уже большая находка для философии растительности. Действительно, нет лучшего доказательства динамизма воображения, чем борьба на фоне самого что ни на есть умиротворённого, уравновешенного, спокойного и ровного образа – ствола величественного дерева. Дерево и человек встречаются в тесной антропокосмической схватке, которая с незапамятных времён будоражит человеческие фантазии. Кто выйдет из неё победителем? Может, дерево, этот вертикальный саркофаг, поглотит человеческую плоть, как в стародавних поверьях о древе смерти? А может, человек вберёт в себя, в свои мышцы и нервы силу древесных волокон? У дерева мы видим руку – длинную, белую кисть. А у человека начинает ветвиться предплечье, точно пальма. Один из корней дерева уже превратился в ногу, а нога человека скручивается и норовит пробурить землю, чтобы корнем проникнуть вглубь. Мы оказываемся в эпицентре метаболизма образов. Древесный стан и стан человеческий – эта языковая параллель всем знакома. Однако ж гравёр вдыхает в неё новую жизнь, возвращает ей первоначальную образную выразительность, извлекая из неё не формальные, а динамические реалии. Милон Кротонский[100] первым вызывает дерево на бой, пробуждая внутреннюю мощь дуба. Два динамичных героя сражаются друг с другом.
…А наше динамичное созерцание колеблется между мазохизмом растения и садизмом лесоруба.
Быть может, подобное созерцание, переходящее в
