После измены. Излечи мою боль - Галина Колоскова
У меня перехватывает дыхание. Это уже не просто плагиат. Это коррупционная схема. Фальсификация научной экспертизы.
— Мы идём на конгресс! — Подскакиваю не в силах оставаться на месте. —Это не вопрос, а констатация.
Паша смеётся моей радости.
— Идём, — кивает он. — Утром я передам копии всего в оргкомитет и председателю этической комиссии конгресса. Анонимно. Но так, чтобы они поняли, откуда ветер дует. А ты готовишь свои три вопроса. Но теперь это будут не просто вопросы. Это будет публичная анатомия лжи. По кусочкам разберёшь.
Он протягивает мне флешку. Она кажется невероятно тяжёлой.
— А что с твоим старым делом? — спрашиваю осторожно.
— Пусть продолжают попытки меня пугать, — он пожимает плечами, но в его глазах тень. — Если они его вскроют сейчас, это будет выглядеть как месть, а у нас теперь есть чем ответить. И кое-кто в верхах, кто не в восторге от нашего депутатского друга.
Он берёт меня за руку.
— Тебя подвезти? — голос прерывистый.
Мне всё сложнее оставаться с ним наедине. Не знаю, готова ли к новым отношениям. Виновато отвожу взгляд.
— Нет, извини, мне нужно ещё поработать… До завтра.
Задумчивый взгляд скользит по моему лицу.
— Хорошо.
Он уходит, оставив меня наедине с флешкой и тишиной. Вздыхаю. Сейчас мне точно не до свиданий. Завтра — день конгресса. День, когда всё решится. Я должна выспаться. Должна быть в форме. Одеваюсь, собираясь вернуться в гостиницу в свой номер.
Подхожу к окну. Ночь. Больничные окна горят жёлтыми квадратами. Где-то там идёт борьба за жизнь. А я готовлюсь к другой битве. Я думаю об Ане. О Валентине Степановне. О Денисе. Они — моя правда. Не украденная и неоспоримая. За них и надо сражаться.
Глава 19
Глава 19
Я проверяю почту и вижу новое письмо от оргкомитета конгресса. Тема: «Изменение в программе. Докладчик: Кравченко Е.А.».
Я открываю его, сердце замирает. Текст сухой, официальный: «Ваше выступление, Елена Андреевна, внесено в программу секции «Ревматология» на 14:30. Продолжительность — 20 минут. Просим подтвердить ваше участие.»
Я читаю эти строки раз, другой, третий. Они не укладываются в голове. Павел сработал быстрее и эффективнее, чем я думала. Он не просто передал материалы. Он добился решения. Официального.
Я медленно опускаюсь на стул. Это победа. Я смотрю на письмо. 14:30. Завтра. У меня есть меньше суток, чтобы превратить черновики и ярость в двадцатиминутный блистательный доклад. В оружие, которое должно поставить точку.
Завтра… Слово висит в воздухе моей гостиничной комнаты, как ядовитый газ. Оно проникает в лёгкие с каждым вдохом, отдаёт горечью на языке. Завтра — либо триумф, либо окончательное поражение! Я сижу перед ноутбуком, в сотый раз прокручивая слайды презентации, но буквы плывут перед глазами, превращаясь в кашу из страха и сомнений. А что, если не смогу ответить на вопросы? А что, если они подстроят технический сбой? А если… если Сергей и Виктория что-то замышляют прямо сейчас?
Пальцы холодеют. Голова кружится. Паническая атака — знакомый, подлый враг — подбирается сзади, готовясь сжать виски стальным обручем. Я пытаюсь дышать, как учу пациентов: глубокий вдох на четыре счета, задержка, медленный выдох. Не помогает. Стены комнаты будто сдвигаются.
В этот момент раздаётся стук в дверь. Твёрдый, уверенный. Не вопрос, а утверждение. Я знаю, кто это.
— Открывай, Елена. Это я.
Голос Павла. Здесь, за дверью. Я иду открывать. Он на пороге, в темной куртке и джинсах. В руках — шарф и ключи от машины.
— Одевайся. Поехали.
— Куда? — выдавливаю через панику. — У меня… завтра… я должна…
— Ты должна перестать трястись, — перебивает, не желая слушать невнятные возражения. — Иначе завтра не сможешь связать и двух слов. Одевайся. Пять минут на сборы.
Спасительная уверенность — именно то, что мне сейчас нужно. Я безропотно накидываю куртку, повязываю шарф. Мы выходим. Я сажусь в кресло пассажира. Он заводит двигатель, и мы выезжаем из города, оставляя за спиной огни и мою панику.
Он не включает музыку. Не говорит ни слова. Просто ведёт машину по тёмной загородной дороге. За окном мелькают силуэты спящих полей, чёрные зубцы леса. Тишина в салоне не давит, а обволакивает, как плотное одеяло. Постепенно дыхание выравнивается. Сжатие в груди ослабевает.
— Куда мы едем? — спрашиваю тихо, уже без истерики.
— Туда, где можно кричать, — отвечает он, не поворачивая головы. — Или молчать. Выбирай, что тебе больше нужно.
Мы съезжаем с трассы на грунтовку, поднимаемся на пологий холм. Он останавливает машину на пустой поляне, у самого края. Выходим из машины. Внизу, в долине, темнота, и далёкие огоньки какой-то деревни. А над головой… над головой взрывается звёздное небо. Без городской засветки, без помех. Млечный Путь раскинулся, как серебряная река. Я замираю, открыв рот. Я не видела такого неба с детства, с тех пор как бабушка возила меня в деревню.
Холодный, чистый воздух обжигает лицо, пахнет хвоей и прелой листвой. Павел прислоняется к капоту, достаёт термос.
— Чай. С травами. Успокаивает. Я беру предложенную крышку-чашку. Теплота проникает в закоченевшие пальцы. Пью. Действительно, успокаивает.
— Спасибо, — цежу через удовольствие. Как мало человеку нужно для счастья.
— Не за что.
Мы молча смотрим на звёзды. Вечный вид, что был до нас и останется после, вымывает из меня суету, грязь больничных интриг. Я — песчинка под этим небом. И моя драма — такая же маленькая в течении бесконечного времени.
— Знаешь, когда я был студентом и завалил первую серьёзную практику, — вдруг начинает Павел, непривычно задумчиво, — мой наставник, старый хирург, вытащил
