Гувернантка. Личная тайна его превосходительства - Полина Никитина
– Я не возьму.
Он удивлённо приподнял бровь:
– И почему же?
– Я выполняла свою работу, – выдохнула я и стиснула зубы.
С одной стороны такая большая сумма приблизит меня к исполнению мечты об учёбе. С другой, я почувствовала, будто этими деньгами мне плюнули в душу. Как будто я защищала Дашу ради них!
Однако Строганов не стал молчать. От меня не ускользнуло, как дёрнулся его кадык, как напряглись скулы. Кажется, он хотел возразить, но передумал, а когда заговорил, его голос стал менее дружелюбным.
– Ваша работа, Ольга Георгиевна, обучать Дарью этикету, манерам и наукам.
Вот же…
Мы схлестнулись взглядами, и мне не понравилось как он на меня смотрит. Без злости и давления, но в упор. Констатируя очевидное.
И до меня дошло.
Это не просто премия за героизм. Он очерчивал границы.
Мол, ты, Оленька, конечно, молодец. Но ты лишь гувернантка. Не переступай черту и не замахивайся на нечто большее.
Сердце отозвалось болезненным ударом, и я отвела взгляд, мысленно переваривая случившееся.
“Нравится мне или нет, но он прав. Я здесь не навсегда, и через несколько лет повзрослевшей Даше уже не понадобится гувернантка. В моих услугах не будет нужды.”
– Я поняла вас, – первой нарушила молчание, надеясь, что голос не даст петуха и не выдаст моё внутреннее состояние. – Но деньги всё равно не возьму, вы и так платите мне щедрое жалованье.
Дмитрий Александрович медленно выдохнул и кивнул, убирая конверт обратно в верхний ящик.
Похоже, он, как и я, не ожидал что разговор повернётся в другое русло.
– Как вам угодно, Ольга Георгиевна, – сказал он. – Но я не привык оставаться в долгу. Если что понадобится – смело обращайтесь, выполню любую вашу просьбу.
Поняв, что разговор закончен, я вышла в коридор и только когда дверь за мной закрылась, я позволила себе выдохнуть. Как я и думала, Строганов не окликнул и не пытался меня остановить.
В комнате меня уже ждал завтрак. На подносе стояла чашка с ещё горячим чаем. Рядом тарелка с кашей, ломоть белого хлеба, масло в маслёнке и небольшое блюдце с мёдом.
Я села за стол и машинально поднесла ложку ко рту, но почти не чувствовала вкуса. Мысли крутились вокруг того, что случилось в кабинете.
“Думай о работе, Оля, – подумала, осторожно жуя нежный мякиш. – Ты сильная, тебя так просто не пришибить”.
Доев, я отодвинула тарелку и взяла одну из книг, что ранее захватила из детской – сборник сказок “Дикие лебеди”, в изящном переплёте с золотым тиснением.
Беды бедами, но отвлечься на сказки в любом возрасте и времени полезно.
Погрузившись в чтение, я проглотила не менее половины книги и не сразу услышала стук в дверь.
– Ольга Георгиевна, – я тотчас узнала по голосу Марью Фёдоровну. – Баньку натопили. Пойдёмте, я помогу.
Глава 27
Я обрадовалась как ребёнок.
Баня! Горячая вода, жар, пробирающий до костей и ароматные, хлёсткие веники!
То, что надо, чтобы смыть с себя пережитый кошмар!
– Подождите, пожалуйста! Я быстро! – крикнула экономке и, вскочив с кровати, принялась торопливо сворачивать в узел чистое исподнее, что сшила белошвейка. Тонкую батистовую сорочку, панталончики с кружевной отделкой, накрахмаленную нижнюю юбку. Платье решила оставить то же, что и на мне, оно ведь почти не ношенное.
Марья Фёдоровна терпеливо ждала в коридоре, прислонившись боком к стене.
– Пойдём, Оленька. За Дашей присматривает горничная.
Я кивнула, не без удовольствия отметив, что она снова назвала меня “Оленькой”. Мы неторопливо направились по коридору, затем вниз по лестнице, а потом через небольшую застеклённую галерею, где пол был выложен каменными плитами и откуда тянуло холодом.
Сюда я ещё не заходила – не было ни нужды, ни времени.
– Баньку на славу затопили, – приговаривала экономка, отворяя тяжёлую дверь. – Обычно этим наш сторож, Лука Савельич занимался, царство ему Небесное...
Меня аж передёрнуло. Как наяву вспомнились руки мерзавца в засохших багровых разводах.
– Так это... его тот душегуб?
Марья Фёдоровна перекрестилась:
– Верно. Караулил, бес проклятый, пока его превосходительство уедет из дома. Дождался, пока все лягут спать, ударил Савельича, когда тот обход делал, и пробрался к Дашеньке...
Ссадина неприятно заныла, а в следующее мгновение, я резко остановилась, как будто налетела на невидимую стену. Вспомнился тот взгляд, который впился в меня ещё в первый приезд к Строганову. Такой тяжёлый и ненавидящий!
Тогда я решила, что мне почудилось, а оказалось…
Я тут же рассказала об этом Марье Фёдоровне, и она сердито цокнула языком:
– Вот же гад, а? – вырвалось в сердцах у экономки. – Значит, не один день караулил. И как только его квартальные не заметили?
Я пожала плечами, и она, трижды сплюнув, толкнула ещё одну дверь.
В глубине двора отдельно от особняка стоял сруб из почерневших от времени, толстых брёвен. От него приятно тянуло жаром и дымком – печь топили с утра, и теперь баня была готова принять гостей. Снег вокруг был утоптан, лежали в ряд мокрые веники, а у порога стояла колода с водой, присыпанная ледяной коркой.
“Вот она какая, настоящая русская баня,” – мельнуло в голове. Я невольно зажмурилась от предвкушения, и послушно проследовала за Марьей Фёдоровной, оказавшись в небольшом предбаннике с парой лавок вдоль стен, вешалкой для одежды и низким потолком.
Как же вкусно пахло берёзовыми вениками! К их аромату примешивались ещё какие-то нотки – наверное, от душистых трав.
Марья Фёдоровна помогла мне раздеться, принимая платье и складывая его на лавку. Я осталась в одной сорочке, босая, и поёжилась от сквозняка.
– Его превосходительство любит принимать первый жар на себя, – пояснила она, показывая на дверь в следующее отделение. – Нравится ему это дело, он даже настоял при строительстве, чтобы баня дюже была похожа на деревенскую. Но сейчас ему не до того, дай Бог к ночи вернуться.
Коварное подсознание попыталось нарисовать картинку в лице Строганова, который от души хлещет себя веником в чём мать родила, и я торопливо прижала ладони к пылающим щекам.
Нечего об этом думать. Это вообще-то неприлично, даже в мыслях.
Я торопливо стянула с себя сорочку, чудом не запутавшись в рукавах. Не ведая, что творится в моей голове, Марья Фёдоровна отворила дверь, и на меня пахнуло густым, влажным жаром.
