Ателье на Петроградской для опального дракона - Камелия Найт
Пальцы на моей рубашке стискиваются.
— Скажи это комиссии.
— При Ольге?
— Особенно при ней.
Я качаю головой.
— Ей и без того есть за что меня ненавидеть.
— Возможно, она никогда тебя не простит. Но если снова расскажешь половину, то решишь за неё ещё раз.
Я смотрю на меловую полосу у Веры на щеке. Стереть её хочется так сильно, что рука уже приподнимается, но я вместо этого накрываю её ладонь на своей груди.
Завтра придётся сказать вслух: я изменил бы тот приказ. Сказать комиссии и жене человека, который мне поверил.
Глава 22. Не примерка
Роман
Вера всё ещё стоит передо мной, прижав ладонь к моей груди.
В мастерской гудит одна включённая лампа. За окном давно темно, на столах лежит форма, которую утром будут проверять и выдавать спасателям. Я должен отпустить её руку, пожелать спокойной ночи и уйти. До комиссии осталось меньше суток.
Вместо этого я произношу:
— Поедешь со мной?
Вера поднимает глаза.
— К тебе?
— Да.
Она не делает вид, что не поняла. Между нами уже был поцелуй, были осторожные разговоры о том, что теперь существует «мы». Но я никогда не приглашал её домой. Никому не позволял видеть, как снимаю одежду, когда для примерки это не требуется.
— Ты уверен? — спрашивает Вера.
Я почти отвечаю привычное «да». Потом заставляю себя подумать.
— Я хочу, чтобы ты поехала. Уверенности пока меньше.
На её лице появляется мягкая улыбка.
— Тогда поеду.
Мы выключаем свет, проверяем замок и выходим на улицу. Дождь закончился, но тротуары блестят, в лужах дрожат вывески. Я веду машину осторожнее обычного. Вера сидит рядом и не пытается заполнить дорогу разговором.
Во дворе я дважды проезжаю свободное место и только потом ставлю машину. Вера замечает, конечно.
— Передумал?
— Испугался.
Она расстёгивает ремень, но не торопится открывать дверь.
— Меня?
— Того, насколько хочу, чтобы ты поднялась.
— Тогда пойдём, пока ты не придумал третий круг вокруг дома.
Ключ в замке тоже приходится поворачивать дважды. Вера ждёт за моим плечом и делает вид, что ничего странного не происходит.
В прихожей тесно. На крючках три одинаковые куртки, на тумбе до сих пор лежит больничная карточка. Из комнаты видно кресло с продавленной подушкой: в нём я сплю, когда плечо не даёт лечь. Стены пустые, коробки после переезда так и стоят возле шкафа.
Вера снимает туфли. На секунду задерживается взглядом на пузырьках у зеркала, потом ставит сумку на стул.
— Сильно болит?
— Терпимо.
— Это уже честнее, чем «нигде». Где именно?
Я пытаюсь пошевелить пальцами левой руки. Безымянный почти не разгибается.
— Плечо. Ещё свело под лопаткой после службы.
— Что в таких случаях велел врач?
— Греть, не нагружать. Если чешуя задирается — мазать. Мазь в ванной.
— Принести мазь? — спрашивает Вера.
— В шкафчике над раковиной.
Она возвращается с тюбиком и читает мелкую надпись на обороте.
— Рубашку снимешь?
На примерках это был обычный вопрос. Я раздевался, вставал к зеркалу, Вера брала сантиметр. Сейчас ни сантиметра, ни булавок у неё нет. Я берусь за первую пуговицу и почему-то не попадаю в неё пальцами.
— Можем не делать этого, — говорит она. — Мазь никуда не убежит.
— Я хочу. Просто... помоги с рубашкой.
Вера кладёт тюбик на тумбу. Две верхние пуговицы я всё-таки расстёгиваю сам; ниже левая кисть перестаёт слушаться. Она подходит только тогда, когда я отпускаю ткань.
Сначала освобождает правое плечо. На спине рубашка цепляется за поднявшуюся пластину чешуи.
— Стой. Тут зацепилось.
Я замираю, прикусив щёку. Вера поддевает ткань двумя пальцами и снимает её с края. Потом поддерживает левый локоть, пока рукав сползает с руки.
Рубашка остаётся у неё в руках, я стою перед ней по пояс голый и чувствую озноб, хотя в комнате жарко.
Шрамы тянутся от плеча почти до поясницы, между ними островками осталась тёмная чешуя. Левая рука заметно тоньше правой. В зеркале я к этому привык, но Вера видит разницу впервые вот так — без примерки, без деловых вопросов. Она шумно втягивает воздух. Пальцы приподнимаются и замирают в нескольких сантиметрах от моей спины.
— Можно?
— Можно.
Сначала она касается там, где кожа цела. Проводит ладонью от правого плеча к середине спины. Возле первого шрама нажим почти исчезает.
Я готов объяснять, насколько поднимается рука и где тянет. Вера вместо вопроса наклоняется и целует меня в старый белый рубец.
Воздух застревает в груди.
— Больно?
— Там уже нет.
Она касается губами выше, у края чешуи, и выжидает.
— Тоже нет, — говорю я хрипло.
— Покажи, где.
Я беру её за запястье. Ладонь приходится немного сдвинуть под лопатку, в место, где к вечеру мышцы свело узлом.
— Вот здесь. Сильнее можно.
Вера нажимает осторожно, потом увереннее. Я упираюсь правой рукой в спинку стула и понемногу отпускаю плечо. Она молча находит большим пальцем самую тугую точку. Боль отдаёт в шею, зато становится обычной, терпимой.
Я поворачиваюсь. Вера не успевает убрать руку, и её ладонь скользит мне на бок.
Её волосы щекочут мне грудь. Вера запрокидывает голову, но я не двигаюсь, пока не спрошу:
— Можно тебя поцеловать?
— Давно пора.
Она сама тянется ко мне. Я придерживаю её правой рукой, осторожничаю так, что Вера первой прижимается теснее. Чешуя на спине шуршит под её ладонью.
— Не оцарапаю?
— Если будешь каждый раз спрашивать, могу укусить сама.
Я смеюсь — коротко и неожиданно даже для себя — и целую её снова. Когда подхватываю, Вера успевает обхватить меня за шею, но сразу дёргает ладонь назад.
— Плечо, Роман.
— Правой держу.
— Всё равно поставь меня.
Я слушаюсь. До спальни мы доходим, цепляясь друг за друга и задевая бедром косяк. Свет остаётся включённым.
Позже Вера спит, устроившись у моего правого плеча. Её колено лежит поверх моего, рука поперёк груди. Мне неудобно и страшно пошевелиться, но я не сдвигаю её ни на сантиметр.
Левое плечо ноет. Завтра придётся увидеть Ольгу, и от одной мысли чешуя снова поднимается к шее. Вера во сне хмурится и крепче сжимает пальцы у меня на боку.
Я лежу с открытыми глазами, пока за окном не начинает сереть.
Будильник ещё молчит, а место рядом уже пустое. Из кухни тянет кофе и слышно, как Вера открывает не тот шкаф, потом другой. Я сажусь. Плечо отзывается сразу.
