Нечисть на полставки - Марина Анатольевна Андреева
Останавливаю запись. Краснею. Яр сидит на подоконнике, смотрит в окно, но знаю, что он слышал.
— Лена знает, — говорю.
— Она всегда знает. У неё дар.
— Какой?
— Болтать без умолку и всё узнавать первой. И не стесняться говорить про детей.
— Ты слышал про водяного?
— Слышал. Это был мой дальний родственник. У него действительно было сорок детей. И все — с разными женщинами.
— Ужас.
— Поэтому я и предохраняюсь.
— Как? Ты же демон.
— У демонов тоже есть свои методы, — он улыбается загадочно. — Не буду уточнять.
— И не надо.
Пишу Лене в ответ:
«Ты уже всё знаешь быстрее, чем я успеваю рассказать. Марфа — сплетница».
«А правда?»
«Правда».
«И как?»
«Губы горят».
«ОГОНЬ . А про детей?»
«Никаких детей. Пока».
«ПОКА? »
«Лена, иди в жопу».
«После работы. У меня свидание с Ваней».
Убираю телефон. Яр смотрит на меня.
— Лена права, — говорит он. — Я ревную. И это... странно. Я не ревновал пятьсот лет. Даже Веду.
— А меня ревнуешь?
— Тебя — да. Ты другая.
— Чем?
— Ты не хочешь от меня ничего, кроме меня. Ты не просила денег, не просила славы, не просила бессмертия. Ты просто... есть. И я не хочу тебя терять.
— Я пока никуда не ухожу, — говорю.
— Знаю. Но Антон приходил. И Кирилл подсел. А завтра придёт кто-то ещё.
— Ты будешь их всех целовать?
— Если придётся.
— У меня губы сотрутся.
— Тогда буду целовать в щёку. Или в лоб.
— Или просто держать за руку.
— Это скучно.
— Зато безопасно.
Он смеётся. Я — тоже. Оля косится, но молчит.
Шесть вечера, конец рабочего дня. Спускаюсь в подземный паркинг. Яр идёт за мной. В лифте одни — он становится видимым.
— Сегодня был тяжёлый день, — говорю.
— Из-за меня?
— Из-за Антона. И из-за тебя. Немного.
— Прости, — он берёт меня за руку. — Не мог сдержаться. Когда он пришёл с цветами... я хотел его испепелить. Буквально. До углей.
— Хорошо, что не испепелил. Был бы скандал. Приехала бы полиция, экспертиза, пепел на ковролине.
— А поцелуй в кафе?
— Поцелуй был... — запинаюсь. — Нормальным.
— Нормальным? — он улыбается. — Я старался. Даже язык использовал.
— Зачем?
— Чтобы он отстал. И чтобы ты поняла.
— Что поняла?
— Что ты мне не безразлична. Что я готов на всё. Даже на публичные поцелуи. Даже на то, чтобы меня видели смертные.
— Ты драматичный, Яр.
— Я драматичный демон. Это хуже. Демоны вообще склонны к театральности. Это из-за вечной жизни — нужно как-то развлекаться.
Выходим на парковку. Сажусь в машину — сегодня за рулём, потому что такси надоело, а метро слишком людно. Яр сидит рядом, смотрит на дорогу.
— Куда поедем? — спрашивает.
— Домой.
— А может, в кафе? Только вдвоём. Без флиртующих программистов. И без бывших мужей.
— Домой, — повторяю. — Я устала. И хочу пиццу.
— С солёной карамелью?
— С ананасами.
— Ты чудовище, — он морщится. — Ананасы на пицце — это преступление против человечества. Так думают все нормальные люди.
— Я не человек, я женщина. Мне можно.
— Спорный тезис. Женщины — те же люди, только с правом на капризы.
— Вот именно. Я капризничаю. Хочу ананасы.
— Ладно, — вздыхает. — Но ты будешь есть это одна. Я закажу себе без ананасов.
— И с анчоусами?
— Фу.
— Тогда с грибами.
— С грибами — можно.
Завожу мотор. Выезжаю с парковки. Яр включает радио — нашёл любимую станцию. Играет что-то джазовое, труба и саксофон.
Внутри — странное чувство. Спокойствие. Тепло. И этот его поцелуй, который всё ещё горит на губах. И фантазия про туалет, от которой до сих пор жарко.
«Бабочки, — думаю. — Чёрт бы их побрал. И Лену с её голосовыми».
Половина восьмого вечера, дома. Заказали пиццу. Яр спорил про ананасы, настояла. Он съел два куска и сказал, что это «не так ужасно, как он думал». Потом съел третий. Потом сказал, что ананасы — это «спорно, но терпимо».
Сейчас сидим на диване. Яр обнимает за плечи, положила голову ему на грудь. Слышу его сердцебиение — ровное, сильное, как прибой. Кощей спит в кресле, свернувшись калачиком.
— Яр, — говорю.
— Мм?
— Ты правда ревновал? Или это была игра?
Он молчит. Потом отвечает:
— Правда. Когда он смотрел на тебя... я хотел его убить. Физически. Руками. Не магией. Просто взять и ударить.
— Ты не можешь убивать людей. Это против правил.
— Знаю. Поэтому ограничился поцелуем. И материализацией. Этого хватило.
— Хорошо, что хватило. А то пришлось бы тебя вытаскивать из полиции.
— Демонов не сажают в тюрьму. Мы уходим в Навь.
— Тоже вариант. Но я бы скучала.
— Скучала бы? — он поворачивает голову, смотрит на меня.
— Немного, — краснею. — Может быть.
— А ты? — он проводит пальцем по моей щеке. — Тебе понравилось? Что я тебя поцеловал при всех?
— Не при всех. Только при нём. И при официантке. И при двух бабушках за соседним столиком.
— Это много.
— Да, — шепчу. — Понравилось. Глупо, да?
— Нет. Я тоже хочу, чтобы ты меня поцеловала при всех. Завтра на работе.
— Ты с ума сошёл. Меня уволят.
— Не уволят. Ты незаменимый сотрудник.
— Скажи это моему начальнику.
— Скажу. Завтра. Приду к нему в кабинет и скажу: «Сергей Игоревич, ваша сотрудница Алиса целуется с демоном. Повысьте ей зарплату».
— Ты идиот.
— Я демон. Но сегодня я — влюблённый демон.
— Ты не говорил «люблю».
— Говорил. Во сне. Ты не слышала.
— Я спала.
— Поэтому и не слышала. Но это не значит, что я не говорил. Я каждую ночь говорю. Иногда вслух. Ты просто спишь слишком крепко.
Молчу. Внутри — бабочки, тепло, и этот странный страх, что он прав. Что это любовь. Что не смогу её удержать. Что Купала придёт
