Тарья берёт своё - Анна Ледова

Однако их носитель на благородного зверя совсем не походил. Ибо крепились рога ко вполне человеческой голове — темнолицей, с длинными сальными патлами и безумным взглядом.

— Эй-е! Ха-та! То́рум-А́щи, Най-А́щи, Вун-о́тыр, Лув-о́тыр!

В тесной комнатке с низким бревенчатым потолком вокруг меня прыгал узкоглазый шаман в меховой безрукавке поверх вышитой рубахи, непрестанно тряс головой и бил колотушкой в бубен. Добротный такой инструмент, явно видавший всякое: толстая пожелтевшая кожа, растрескавшаяся от времени, мелкие косточки и помятые колокольца на ободе.

Ритмичные глухие удары с перезвоном завораживали, вводя в транс, а ведь моё сердце только что, казалось, готово было выпрыгнуть из груди — до того не хотелось умирать… Сейчас страха не было. И где бы я ни была, а была вполне живой.

Воздух в помещении был спёртый, душный, под потолком стелился едкий дым с горьким хвойным привкусом. Я скосила глаза влево: от стены нещадно сквозило, просветы меж брёвен были кое-как заткнуты бурым мхом, но из пары широких щелей пробивался морозный ветер со злой снежной крошкой. На выдохе шёл пар.

Мне же было жарко, и хуже того — кажется, меня лихорадило. Я сильно вспотела, голова была чугунная, но я была жива! И от осознания этого мне уже стало хорошо.

Разве что немного тесно.

Да, конечно… косуху можно было на размер больше взять, а не втискиваться в привычные прежние размеры. Таш, ну не пятнадцать же, не такая уже тонкая и звонкая, как прежде, смирись. Нет же, упаковалась в тесную кожу, да ещё застегнулась наглухо. Оттого и давит в груди.

Я машинально потянулась к молнии, и тут окатило волной паники. Куртки на мне не было. Руки нащупали лишь небрежно наброшенную меховую шкуру, под ней же не было совсем ничего.

А, нет, было. Плоская мальчишечья грудь да тёплый беззащитный живот — голые и ничем не стеснённые. При этом тесно мне в собственном теле было так, что впору наизнанку вывернуться… Стоп. А почему плоская? Это что… детское тело⁈

Обдумать это я не успела. Под боком ожесточённо и молча пинался кто-то небольшой, стараясь вытолкать меня из пропотевшего насквозь гнёздышка. Да только… никого под шкурой, кроме меня, больше не было.

Тем не менее оно отчаянно пиналось. И тут, похолодев от ужаса, я вдруг поняла, что это нечто пинается… внутри меня. Будто стремясь вытолкать из тела. Да что за чертовщина!..

— А́стал! — прикрикнул шаман, заметив моё копошение.

Толчки затихли. Но ощущение чужеродного присутствия в теле никуда не исчезло. Оно просто затаилось. Забилось куда-то в угол, напуганное не меньше моего, встревоженное — я вдруг ощутила отголоски чьих-то чужих эмоций, как свои собственные.

— Аквъёт! — шаман ударил в бубен особенно громко и склонился надо мной, оскалив редкие жёлтые зубы. — Лы́лы, у́тьщи — аквьёт!

«Аквъёт — вместе, — вдруг как-то дала понять та, что забилась в уголок, и чьи ощущения и мысли теперь в полной мере разделяла и я. — Одна душа и одна вместе тоже будут одна. Так надо. Так будет хорошо. Одна э́ква — много души. Моя одна лылы — плохо, мало жить. Твоя одна утьщи — совсем не жить».

Что ж. Я мало что поняла, но уловила главное: сейчас остро стоял вопрос жизни и смерти. И «аквьёт» — это главное условие для выживания обеих. Но…

В чужом теле, неизвестно где, да ещё и с соседкой в голове?

Да, чёрт возьми, конечно, я согласна!

Словно почуяв моё желание, пинаться «соседка» вдруг перестала. Я чувствовала её испуг, настороженность, граничащую с враждебностью, но ещё и робкую надежду. И тогда я мысленно потянулась к этому испуганному комочку и осторожно погладила ребёнка по голове.

«Аквьёт, — примирительно сказала я. И назвалась первой: — Таша».

«Тарья́», — не сразу откликнулась девочка.

Это уже позже я узнала, что по вогу́льским поверьям у женщины должно быть четыре души, а то и все шесть. А две из них — самые главные. Первая, лы́лы, после смерти явится к Нуми-Торуму и будет держать перед ним ответ за все земные дела, а после переродится в потомках. Вторая, у́тьщи, она же душа-тень, это нить, связывающая живущего с духами почивших предков, а для вогула ничего важнее этой связи нет.

То ли у несчастного ребёнка во время болезни отлетела одна из душ, то ли все они нуждались в очищении, то ли ещё по какой причине над нами сейчас камлал обезумевший шаман, призывая духов, но вот случилось так: в своём мире я закончилась, а в этом снова началась.

От измождённой и перепуганной Тарьи ко мне обрывками, толчками приходило понимание происходящего. Ну, в той мере, в какой сама Тарья владела ситуацией, а та в силу малого возраста и лихорадки, туманящей рассудок, понимала немногим больше моего.

— И́лы-и́ми, Ка́сы-о́йка, ку́тим-ку́тим-ку́тим! Пус-ва, тыг-ва, а́рсын-ва! Йис-тыг-тыг!

Непривычные на слух слова сразу отозвались блёклыми образами, так как были известны Тарье, и так я поняла, что это имена: шаман сейчас взывал к богам и духам.

А ещё я поняла, что Тарья тяжело больна. Я-мы больны. Я пока ощущала тощее мокрое тельце чужеродным, не своим, зато чётко осознала чужую слабость и усталость — даже не столько физически, сколько мысленно. А ещё там был страх и какая-то острая душевная боль — но с этим я разберусь позднее. И ведь ещё пиналась, будучи совсем обессиленной! Боец. Подружимся.

«Спи, — прошептала я, мысленно обняв девочку и баюкая её на груди. — Я рядом. Я за нами присмотрю». И та благодарно отрубилась, оставив меня наедине с незнакомым телом, завывающим шаманом и новым миром. Без её саднящей тревоги стало немного легче.

Но лишь ментально: ведь получив физическую оболочку в своё полное распоряжение, я вдруг в полной мере ощутила и все страдания этого маленького тельца. Я попыталась проанализировать его сигналы. Жар, ломота в костях, боль в груди, затруднённое дыхание. Болезненный стук в висках. Последний — от шаманского бубна или тоже угрожающий симптом? Скорее всего, грипп либо ещё что-то вирусное. Чем вообще дети обычно болеют в таком возрасте? Да если бы я знала!..

Хорошенько пропотеть под вонючей шкурой — это, конечно, хорошо, с потом выйдут токсины. Но ещё при лихорадке, чем бы она ни была вызвана, обязательно нужен свежий воздух и обильное питьё. А здесь — где бы я ни была, в темноте ничего толком и не рассмотришь — лишь смрад, тяжёлый дым от курящихся трав и