Туман. Непокорная для бандита - Лина Мак

глазами всплывает видео, что показал мне этот немного угрюмый Север. Точнее, Тимур Северцев.

– Яна, смотри, что мы здесь делаем! – довольный голос Мишки звенел так, что динамик захрипел.

Мой мальчик скакал вокруг большой башни из каких-то мягких кубов, а рядом с ним сидела миловидная девочка-подросток, как я поняла старшая дочь этого самого Севера и заливисто смеялась.

Я улыбнулась, поблагодарила, но внутри всё сковало неприятной болью. Я вообще чувствую её уже несколько дней, а это очень плохо. Эмоции делают нас слабыми. Чувства – убивают. А я не имею права на слабость, и уж тем более на смерть.

Но это видео всколыхнуло что-то внутри ещё сильнее. Будто кто-то намеренно разворотил мою бронебойную стену и добрался до закрытой двери, с огромной надписью «опасно» и решил, что если переключить во мне тумблер, то я стану другой и безопасной.

Я увидела маленького Мишку счастливым.

Впервые за столько времени услышала его искренний смех. Увидела, как он без страха тянется к чужим людям, что-то оживлённо рассказывает Ане и даже не вздрагивает, когда за кадром раздаётся женский голос Любы.

И да, здесь, в этом относительном одиночестве, я могу признаться себе, что ревную. До боли. До противного комка в горле.

Потому что это произошло не со мной. Потому что рядом со мной Мишка в последнее время только прятался, бежал, молчал и старался не плакать. А с совершенно чужими людьми снова стал ребёнком. Нормальным пятилетним мальчишкой.

Я должна радоваться. И радуюсь, мать вашу. Только почему тогда так больно?

Дверь охотничьего домика скрипит, и я мгновенно поднимаю голову, группируясь и уже готовясь отбиваться. Инстинкты не спрятать, но ещё бы понять, от кого я сейчас хочу больше защититься.

Но в домик входит один Хмурый. Закрывает дверь, на несколько секунд задерживает ладонь на старой деревянной ручке и только потом поворачивается ко мне.

И что-то мне подсказывает, группироваться нужно было внутренне. Я слишком хорошо его знаю.

Другой человек увидел бы всё того же Матвея: спокойного, собранного, слегка насмешливого. Но я замечаю, как напряжена линия его плеч. Как дёргаются желваки. Как он задерживает взгляд на мне дольше обычного, будто проверяет, действительно ли я сижу перед ним живая.

— Все вопросы решили? — спрашиваю я и снова смотрю в кружку.

Нужно просто снова вернуться к своей привычной тактике: лучшая защита — маска суки и все идут нахер быстрее, чем ты произносишь направление.

— Нет, — хмыкает Хмурый, и что-то мне подсказывает, он уже просчитал каждый мой ход в этой партии.

А я терпеть не могу проигрывать.

— Тогда какого хрена ты здесь? — отвечаю в тон ему, хотя ответ уже знаю.

— Пришёл поговорить.

— Какая неожиданность, — язвлю? Однозначно да! — Зато я не хочу.

— А я не спрашивал чего ты хочешь, — всё тем же немного ленивым тоном отбивает Хмурый.

— С Туманом пообщался, и сразу манеры испортились? — спрашиваю и поднимаю на него взгляд.

— Они у меня никогда особо хорошими не были, Янка-молдованка.

Матвей отталкивается от двери, подходит к столу и садится напротив. Слишком близко. Ставит локти на колени, сцепляет пальцы в замок и молчит.

И это молчание действует на нервы сильнее допроса.

— Ну? — не выдерживаю я.

— Что «ну»? — вот же зараза такая! Бесит меня теперь ещё и он!

— Ты пришёл поговорить. Говори, — стараюсь держать себя в руках, но выходит плохо от слова «совсем».

— Сначала ответь, какого хрена ты сидишь здесь с такой мордой, будто пацана у тебя снова отобрали.

Мои пальцы сильнее сжимают кружку, а сердце замирает ровно на три удара, как перед выстрелом из дальнобойного.

— С Мишкой всё хорошо, — говорю совершенно не то, что внутри. — Мне видео уже показали даже.

— Видел, как ты его смотрела.

— Тогда зачем спрашиваешь? — уже зло спрашиваю. Ненавижу, когда он меня вот так выворачивает.

— Потому что хочу услышать ответ от тебя. Ртом, Яна. Через него люди иногда разговаривают, — в привычной только Хмурому манере, четко и лениво выговаривает каждое слово, будто я зелень неопытная.

— Спасибо, что объяснил. А я всё гадала, зачем он нужен, — язвлю в ответ, а уголок его губ дёргается, но Матвей не улыбается.

— Ревнуешь?

Одно слово. Не моя мысль, не предположение. А слово, и чётко в десяточку. С одного выстрела. Впрочем, как всегда.

— Не говори ерунды, — фыркаю я.

— Ревнуешь, — уверенно повторяет он. — К чужой бабе. К её дочери. К Северцеву. Даже, мать твою, к дому, в котором Мишка смог спокойно уснуть.

— Он мой племянник, — произношу тише, потому что скажу громче, сорвусь.

— А ещё он ребёнок, Янка.

— Думаешь, я этого не понимаю?

— Нет, — спокойное и бесячее. — Думаю, ты понимаешь только то, что обязана его защищать. А всё остальное снова пытаешься запихнуть туда, где у тебя уже дерьма под завязку.

Я медленно ставлю кружку на стол. Если сожму сильнее, погну. А она ни в чём не виновата. В отличие от Хмурого.

— Осторожнее, Матвей. Не стоит меня лечить, — дышу и смотрю уже на командира, как на опасность номер один. — Ты не захочешь проверить, что я могу сделать.

— Проверю, — спокойно отвечает он. — Потому что за четыре года ты ни разу не позволила себе развалиться. Даже когда имела полное право. Я видел, как ты возвращалась после заданий своего ублюдка папаши. Видел, как тебя латали. Видел, как ты отмывала чужую кровь с рук и убеждала всех, что всё нормально. И знаешь, что я делал? — но я молчу, а Хмурый усмехается, только в этой усмешке нет ничего весёлого. — Сжимал зубы покрепче и ждал.

— Я не просила, — отвечаю на выдохе, но что-то внутри снова неприятно дёргается.

— Знаю. Ты вообще, сука, никогда ничего не просила.

Он откидывается на спинку скрипучего стула и проводит ладонью по лицу. Медленно и тяжело. И вот теперь я вижу не Хмурого.

Я вижу не командира, способного одним взглядом заставить взрослого вооружённого мужика вспомнить все грехи.

Передо мной Матвей. Мужчина, которого я почти никогда не видела настоящим. И мне это не нравится. Не стоит передо мной снимать маски. Я не та, кто оценит!

— Когда Мамонтов вызывал тебя, — продолжает он глухо, — мне