Пламенев. Книга 12 - Сергей Витальевич Карелин
Последнее, что я успел, это набрать воздуха. Частыми глубокими глотками, как дышат ныряльщики, я набил грудь до отказа, до треска в помятых ребрах. Черная вода сомкнулась над нами обоими.
Холод вошел через разодранную спину, через лицо, щели брони, сжал грудь и попробовал выдавить из меня весь запасенный воздух одним махом.
Я стиснул зубы и удержал. Вода вокруг была черно-зеленая, густая от ледяного крошева, и звук в ней распространялся странно: грохот рушащихся глыб доходил сюда мягким, утробным гулом, будто весь этот ад заворачивали в войлок.
Глаза здесь стоили мало. Зато духовное зрение развернулось во всю ширь, и волка я увидел во всей красе. Гора холодного света уходила вниз рядом со мной, ворочалась, гребла лапами, и от каждого ее движения по воде расходились тугие волны давления.
Я разжал хват на его лапе и ушел в сторону.
Над головой еще светилось серое пятно разлома, перечеркнутое качающимися глыбами. Оттуда медленно опускалась крошка, и каждый осколок нес на себе каплю тусклого верхнего света, так что вся вода между мной и тварью будто была в редких гаснущих искрах. Глубже искр начиналась чернота, и где в этой черноте дно, я пока даже прикинуть брался с трудом.
Лис под Мильском в воде ослеп и оглох, но со льдом такой подарок отменялся: лед из воды и рождается, а здесь у волка было сырье для стихии на целый океан.
А вот мое пламя проседало знатно. Первый же взрыв, которым я оттолкнулся, вышел вязким и глухим: вода съела его силу минимум вдвое. Навредить Зверю взрывами стало окончательно невозможно. Оставалось то, что вода еще позволяла: разгонять взрывами себя и секиру.
Зато вода в целом, как пространство боя, была моя. Большую воду знаю давно — два года на южном форпосте и месяцы на панцире черепахи не прошли бесследно, так что плавал я как рыба.
Волку же вода была чужда. Он греб всеми четырьмя лапами враздрай, заваливался на бок, выправлялся рывком и снова заваливался, а пузыри воздуха выходили из его меха целыми серебряными гроздьями. Похоже, за всю его долгую жизнь плавать ему выпало впервые.
Предчувствие, что нужно лететь к морю, выходит, вывело меня верно.
Только легче от этого стало на волос. Тварь потеряла в скорости и в ловкости, но осталась тварью высшего Камня, и любое ее движение по-прежнему могло переломить меня пополам. Угроза сделалась чуть меньше, но не перестала быть смертельной.
А из спины продолжала уходить кровь.
Я чувствовал ее тепло на лопатках, единственное тепло во всей этой воде, и духовным зрением видел, как от борозд тянутся вверх темные ленты. Кровь уходила быстро, толчками, в такт сердцу.
Попробовал прижечь. Пламя родилось, зашипело и умерло комком пара, так и оставив кожу холодной: вода душила его быстрее, чем я успевал вложить жар. Мысль прижечь взрывом я выкинул сразу — это было бы все равно что штопать рубаху топором.
Пришлось платить Духом.
Я уплотнил его в тонкие жгуты и запечатал сосуды прямо в глубине борозд, один за другим. Кровь пошла тише. Цена была скромная по количеству, но скверная по сути: печати требовали куска моего внимания, постоянно. А внимание сейчас стоило все перевести на волка.
Он тем временем более-менее сориентировался и ударил льдом. Тем не менее быстро стало понятно, что и ему не особо повезло со стихией.
Из его пасти в меня пошел рой граненых, длинных снарядов, каждый с оглоблю. По воздуху такой рой выкосил бы полосу леса. Но здесь, в воде, снаряды завязли. Они прошли первые метры, а дальше вода стала съедать их разгон.
Рой растянулся, осел, и вскоре ледяные оглобли уже просто поворачивались и ныряли ко дну. Тем не менее, хотя я ушел от переднего края рывком вверх, один снаряд чиркнул по бедру, распоров доспех, поддоспешную кожу штанины и мою собственную кожу тоже, вместе с мясом.
Впрочем, после еще нескольких таких залпов я уже научился от них довольно успешно уворачиваться. Все, что было нужно — это просто отлетать подальше, чтобы лед потерял скорость, а там уже было плевать на траекторию.
Но это было только начало. Сама вода вокруг волка начала меняться.
Каждый его выплеск остужал ее, и в ней рождалась мелкая ледяная крупа. Вода густела, мутнела, схватывалась комками. Плавать в такой каше стало тяжело даже мне, а сам он, похоже, вяз в собственной стихии еще больше из-за размеров.
Так что, поняв, что это только вредит, залпы он бросил. И пошел на меня телом. Лапы и пасть.
Но и тут не стало легче. Пасть шириной с ворота амбара шла сквозь шугу тараном, лапы загребали воду пластами, и каждый взмах когтей резал ее с гудением, которое я слышал даже сквозь войлочную глухоту.
Я уворачивался короткими, злыми взрывами на пределе того, что вода позволяла из них выжать. Два раза когти прошли в ладони от лица. На третий раз достали.
Полосу боли протянуло по правой руке, от локтя вниз, и следом, еще через пару обменов, по обеим ногам, когда я недобрал глубины нырка. Броня спасла, но раны все равно достали до кости. Я запечатал и это, теми же жгутами Духа, уже почти механически, и заметил, как выросла плата: печатей стало много, внимание расползалось на них.
Воздух между тем уходил.
В спокойной воде я держал дыхание более получаса, вообще не напрягаясь. Здесь я жег воздух взрывами, болью и холодом разом, и по тяжести в груди выходило, что мне остались жалкие крохи — максимум пара минут.
Холод к тому времени тоже уже дожимал свое: пальцы левой руки я чуял через раз, лицо сделалось чужим и деревянным. Всплыть? Он точно ударит в спину. Я бы поступил именно так, и он тоже это понимал, потому что тоже не стремился всплыть, несмотря на неудобства. Значит, все решится здесь, внизу, на остатке одного вдоха.
Нужно было менять что-то. И в первую очередь избавиться от груза.
Секира в воде из оружия сделалась балластом: замах выходил медленный, вода крала у лезвия всю опасность, несмотря на ускоряющие взрывы. К тому же броня тянула ко дну и воровала скорость. Обе вещи спасали мне жизнь и помогали побеждать, но сейчас обе меня убивали.
Насовсем упускать секиру я все же поостерегся: выпустив из рук, Духом, на расстоянии, довел до нижней кромки льда и вогнал лезвием в лед снизу вверх.
