Паутина - Беки Сейтаков
Но куда убежишь от нужды пешком, если она за тобой на коне гонится! Не вырыл себе счастья отец Рахмана в сухой, каменистой земле, которую он упорно долбил кетменем с утра до ночи, обильно поливая ее горьким потом, — воды беднякам не хватало, водой владели баи.
Когда началась борьба за новую жизнь, дайханин бросил кетмень, обнял на прощанье жену и сына, крепко подпоясал свой старенький халат и взял в руки винтовку…
Где-то в бескрайних просторах пустыни шершавый язык ветра зализал небольшой холмик. Много таких холмиков бесследно растворилось в песках. Много конских черепов выбелило палящее солнце на дорогах борьбы человека за право быть человеком.
Рахман мог бы пойти в институт, как постудили некоторые из его сверстников. Но его манила пустыня. Может быть потому, что где-то в ней сложил свою голову отец, сражаясь с черными бандитами Джунаид-хана. А, может, просто звал голос предков, вдоль и поперек истоптавших вечные пески своими чокоями[1].
Чабана, к которому попал подпаском Рахман, звали Берды Аллаяр. Высокий, смуглый, как индиец, он ходил, опустив голову, словно решал важные государственные вопросы. Он был крайне неразговорчив. На первых порах это несколько угнетало Рахмана, хотя он и сам не любил излишней болтливости. Но когда в пустыне остаются двое, молчание тяготит, словно лишний груз, взятый нерасчетливым путником.
Однако ко всему привыкает человек. Привык и Рахман к безмолвию пустыни.
Сначала его радовало, когда вблизи отары появлялись волки. Он заряжал двухстволку жаканами, брал с собой собак и отправлялся выслеживать серых разбойников. Потом он научился ценить спокойное очарование безбрежных песков. И мечтать научился. Самой большой его мечтой, еще не оформившейся в деталях, стало желание увидеть в пустыне новый большой город. Он рисовал в своем воображении ровные ряды домов, шумящие деревья, почти реально слышал рокот волн большой реки. Он прекрасно понимал, что его мечты — чистейшая сказка. И в то же время никак не хотел согласиться с тем, что это — невозможно. Старые предания говорили, что когда-то в самом сердце пустыни текла река, по берегам ее было множество красивых и богатых поселений. Но река внезапно повернула на север, и люди, лишенные ее могучей поддержки, отступили перед медленно, но неукротимо движущейся ратью барханов.
Так размышлял он, сидя у пастушьего костра или шагая за отарой, бредущей к колодцу, вода которого даже в самые знойные дни настолько холодна, что от нее ломит зубы.
Постепенно разговорился и Берды Аллаяр. Однажды он сказал Рахману:
— Животное пьет воду из глаз хозяина.
Рахман подумал и попросил разъяснить.
Берды Аллаяр посмотрел на него и промолчал. А на следующий день сказал:
— У человека есть язык. Человек может попросить все, что ему нужно. У животного язык тоже есть. Но разговаривать оно не может. Хозяин должен смотреть на животное и угадывать его желания. Хозяин — сильный. Животное — слабое. Слабых обижать нельзя.
Впоследствии выяснилось, что Берды Аллаяр обнаружил у одной овцы клеща. Овца ходила в отаре, за которой смотрел Рахман. Клещ донимал овцу несколько дней. За это время его можно было обнаружить, если внимательно присмотреться к поведению овцы, а Рахман сделать этого не сумел, потому что он больше думал о себе, чем об овцах.
Рахман обиделся, но в общем-то старик был прав: слишком рассеянным стал подпасок, видно давно уже снятся ему гурии из райского сада.
— Поезжай, сынок, в аул, — сказал однажды Берды Аллаяр. — Пришло твое время.
— Зачем я поеду? — удивился Рахман.
— Птицы вьют гнезда в назначенное время. И даже маленькая полевка ищет себе подругу. Не пристало человеку долго быть одиноким.
Рахман понял, смутился. И ему почему-то стало невыносимо жаль этого доброго старика, доживающего в пустыне свой одинокий век. Он воскликнул:
— Яшули! Я поеду. Но я сразу же вернусь назад. Я не оставлю вас одного!
— Нас много, — грустно усмехнулся старик, кивнув на отару. — Не думай обо мне, Рахман-джан. Мне, наверно, пришлют нового помощника. Да и недолго уж осталось ходить мне по земле.
— Нет, яшули! — твердо сказал Рахман. — Мы будем жить вместе.
— Какая девушка согласится променять родной аул на пустыню? — Берды Аллаяр выплеснул из пиалы остатки чая и снова вздохнул. — Когда-то я предлагал одной разделить мою кошму. Но у меня не было крыши над головой, одно только небо. И она не пошла. А потом — уже не по своей воле — поселилась в четвертой кибитке бая, овец которого я пас. Она была хорошая девушка, хоть и звали ее не Бибиджан.
— Вы настоящий колдун, Берды-ага! — сказал пораженный Рахман. — Откуда вы знаете имя моей невесты?
Старик ласково потрепал юношу по плечу.
— Я же учил тебя понимать язык животных… Это имя открыл мне степной жаворонок. А второй раз… Второй раз я слышал, как ты во сне беседовал со своей любимой и называл ее по имени.
— Она приедет сюда! — сказал Рахман. — Она полюбит вас так же, как люблю я. Она будет стирать нашу одежду и варить нам обед.
— Хорошо, когда человек уверен в своей любимой, — согласился Берды Аллаяр. — Но зачем тебе тащить в пустыню молодую девушку? Зачем лишать ее радостей, необходимых молодости?
— Здесь не пустыня. Здесь мой дом. Разве я не радуюсь жизни? Почему же она станет грустить?
…Рахман уехал. Он ехал на верблюде, к хвосту которого был привязан второй — свободный — верблюд, и степь снова искрилась и горела перед ним непередаваемым своеобразием своих красок.
На шестой день пути он добрался до своего аула и в тот же вечер встретился с Бибиджан.
— Я приехал из пустыни, — сказал он.
— Я ожидала, что ты когда-нибудь приедешь, — ответила девушка.
— Вообще… я приехал за тобой.
— Разве я — твоя собственность?
— Я хочу забрать тебя в пески.
— А ты спрашивал меня?
— Я не подумал об этом. Но у тебя нет повода не соглашаться.
— Надо было подумать. Я не пестик от ступы, чтобы взять меня под мышку и увезти.
— За пестиком так далеко не ездят. Но ты, кажется, не рада моему приезду?
— Почему же не
