Я вернулся за тобой - Полина Довлатова
Алёна — на месте. На моей груди, если точнее. Ладошка под щекой, коленка поперёк моего бедра, дышит в шею. За окном серо, кузнечики сдали смену птицам, в доме тихо.
Всё штатно.
Кроме одного.
Сегодня четырнадцатое.
Я знаю это не потому, что веду календарь. Я знаю это потому, что полгода назад, когда мне на стол легло дело Одинцова, в приложениях была анкета: «Одинцова Алёна Андреевна». Дата рождения. Место рождения. Серия паспорта. Я эту анкету читал столько раз, что она у меня в голове прошита намертво, как номер собственного жетона.
Сегодня у объекта наблюдения день рождения.
Девятнадцать лет.
Скашиваю глаза на её макушку. Светлые волосы разметались по моему плечу, губы во сне чуть приоткрыты. Девятнадцать. Вчера у камина она рассыпалась у меня в руках так, что я потом час лежал и слушал грозу, чтоб самому не рассыпаться. А сегодня ей девятнадцать, и она об этом молчит.
Вот что интересно. Мы неделю живём в одном доме. Спим в одной кровати. Она мне уже про пожар рассказала — то, чего никому не рассказывала, это было понятно по голосу. А про день рождения — ни слова. Ни «кстати», ни намёка, ни вздоха в окно.
И до меня медленно, как до жирафа, доходит почему.
Не потому что скрывает. Аленёнок скрывать не умеет физиологически. А потому что ей в голову не приходит, что эта информация кому-то нужна. Родители сгорели. Брат пропал. Бабка умерла. Подруга одна штука, и та в отпуске. Кто ей за последние годы этот день праздновал? Сама себе тортик покупала, поди, после смены. Или вообще не покупала — экономила.
От этой картинки — Аленёнок, одна, в своей облупленной однушке, с чаем и без торта — у меня внутри что-то поворачивается. Тяжело так, со скрежетом, как башня у танка.
Так, Романов. Отставить лирику.
Вытаскиваю из-под неё руку — уже отработанным сапёрным методом, миллиметр за миллиметром, — и иду вниз.
За завтраком наблюдаю.
Ничего. Ноль. Она сидит напротив, уплетает яичницу, ругается, что я пересолил, стреляет в меня глазами поверх чашки и краснеет, когда я слишком долго смотрю в ответ — стандартная программа. Никаких «а знаешь, какой сегодня день». Никакого ожидания в глазах. Она не ждёт. Вообще. Она даже не в курсе, что можно ждать.
И вот это добивает окончательно.
— Я уеду сегодня, — говорю, поднимаясь из-за стола. — Часа на три. Из дома ни ногой, порядок знаешь.
Вилка замирает.
— Опять... по делам? — спрашивает подчёркнуто ровно, но уши уже розовеют.
— Опять по делам.
— К женщине? — и тут же прикусывает язык, злясь на себя. Ямочки у меня на щеках вылезают сами, без разрешения.
— Ага, — говорю. — К продавщице сельмага. У нас с ней всё серьёзно.
— Дурак.
— Не спорю. Ни ногой, Алён, я серьёзно.
Она фыркает мне в спину что-то про надзирателей, и я выхожу, пряча ухмылку.
В райцентре, куда пилить сорок минут по колдобинам, выбор праздничной продукции — как в моей оружейке разнообразие: скудно, зато надёжно.
Торт в местной кулинарии один. Бисквитный, с жирными кремовыми розами ядовитого цвета, называется «Сказка». Судя по виду, сказка страшная. Беру.
— Свечки не желаете? — продавщица шлёпает на прилавок упаковку тонких витых свечей. — К торту положено.
— Давайте, — говорю на автомате, расплачиваюсь, сгребаю всё в пакет.
И только на улице, у машины, до меня доходит.
Свечи. На торте. Двадцать маленьких огней, которые она должна задуть, наклонившись к ним лицом.
Гений, блять. Стратег. Ей от одной спички поплохело так, что я её с пола собирал, а ты ей факельное шествие на торте организовать решил, поздравитель хренов.
Достаю упаковку из пакета, верчу в пальцах. Урна — в трёх шагах.
Свечи летят в урну.
Дальше — по плану, которого у меня нет. Топчусь у витрины промтоварного, как дурак. В отделе за стеклом — цепочки, серёжки, колечки с камушками, вся эта девчачья амуниция. Я в этом понимаю чуть меньше, чем ничего. У меня из ювелирки — жетон на цепочке, и та казённая.
— Вам для кого? — продавщица смотрит на меня с профессиональным сочувствием, как медсестра на тяжёлого.
— Для... — запинаюсь. Для кого, Романов? Для объекта наблюдения? Для свидетеля по делу? — Для девушки.
— Жены?
— Девушки, — повторяю с нажимом, и сам слышу, как это звучит. Как признание под протокол.
— Кулончик? Серёжки?
Смотрю на витрину. Представляю Аленёнка. Тонкая шея, ключицы эти её, вечно торчащие из моих футболок...
— Цепочку. Вон ту. Тонкую.
Серебро. Простая, без выкрутасов. Продавщица тянется за коробочкой, бархатной, с бантиком, но я мотаю головой:
— Без коробки. Так давайте.
Потому что коробочка с бантиком — это уже заявление. А цепочка в пакетике — это просто цепочка в пакетике.
Ага. Ври себе дальше, старший оперуполномоченный.
К дому подъезжаю после обеда. Она выскакивает на крыльцо раньше, чем я глушу мотор, — босиком, взъерошенная, с книжкой в руке, которую явно не читала, а держала для вида у окна.
— Ты долго, — заявляет вместо приветствия.
— Соскучилась?
— Вот ещё. Просто... обед остыл.
— Обед готовлю я, Аленёнок. Тебе к плите нельзя, забыла?
— Ну... морально остыл.
— Морально, — киваю, поднимаясь на крыльцо. — Ясно.
И сую ей пакет. В грудь, почти. Она машинально хватает, хлопает глазами.
— Что это?
— Держи, — говорю и смотрю куда-то поверх её макушки, на пенёк от яблони, потому что смотреть ей в лицо сейчас — это сразу проиграть. — День рождения у тебя. Я в курсе, не делай лицо.
Тишина.
Такая, что слышно, как у соседей за три участка лает собака.
Я всё-таки опускаю взгляд. И лучше бы не опускал. Потому что Аленёнок стоит с пакетом, прижатым к груди, и смотрит на меня так, как не смотрела ни разу за всю неделю. Ни когда я её из фургона тащил. Ни когда от медведей спасал. Огромные оленьи глазищи — во всё лицо, и в них плещется что-то такое, отчего у меня в грудной клетке становится тесно.
— Откуда ты... — голос у неё садится. — Откуда ты знаешь?
— Работа у меня такая, — пожимаю плечами. — Всё про всех знать.
— Но я же не...
— Алён. Торт тает. Июль на дворе.
Она
