Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис
Пьяный – был полон творческих сил, трезвый – бывал он глупее всех.
Знал он: от выпивки этот дар – жгучая правда в его словах;
В лица, в сердца эту правду – бах! – он направлял, словно удар.
«Пусть, – как-то раз произнес он речь, – голым валяюсь, похож на свинью;
Гляньте: фамилию я зажечь звездами в небе могу свою!
Трезвый – теряю всю сущность вмиг, с пьяным – не сладит и Бог со мной.
Тело испустит последний крик; вечным пребудет мой дух – спиртной.
Всякий всегда умереть готов ради бессмертья своих трудов».
Смиту был Браун другом большим – не было ближе друзей и нет.
Ежели Смит напивался в дым – Браун его выручал из бед.
А Браун всегда у Смита заем мог получить – был открыт кредит;
И каждый из них нуждался в другом… Но вот помирать собрался Смит.
Окаменевший, словно гранит, Браун сидел, не скрывая слез.
Взгляд угасающий бросил Смит, львиною гривой качнул волос,
Молвил: «Честней рассказчика нет, нежели я. Никого – о да!
Там, на столе у меня, – пакет; друг мой, подай-ка его сюда.
Вот он, рассказ на все времена, сущность, победа, и ключ, и след;
Женщина в нем, ее страсть, вина, грех и погибель… Вымысла – нет!
Я – соблазнитель; в моей груди боль, что страшней звериных клыков.
Эта жемчужина – погляди! – сотворена из моих грехов.
Это – шедевр! Но когда прочтет мир его – будет мой грех раскрыт.
Дочь и жена у меня… Так вот: пусть эта книга в огне сгорит!»
Браун ответил: «Учитель мой! Жжет беспощадный жар твоих слов;
Книги писал ты кровью самой, сбросив с души последний покров.
Жил я, тебя, как брата, любя; нынче – одна из последних встреч…
В книгу вложил ты частицу себя – о, разреши же ее сберечь!
Буду хранить я рассказ, пока жив, словно самый святой завет,
Не попадет ни одна строка книги в печать; обещаю – нет!»
Браун на Библии клятву дал; Смит, задыхаясь, сказал в ответ:
«Верю тебе! Последний настал час мой… Молю я: храни секрет!»
Смита зарыли – и ввысь взлетел дивных творений его тираж;
Смита любой прочитать хотел; рос в магазинах объем продаж.
И как-то, прознав, что Браун сберег рукопись эту – бесценный клад —
Джонс, издатель, пришел на порог к Брауну – зная, что тот небогат.
«Дам тысячу». Браун ему в ответ: «Рукопись не продается. Нет!»
Джонса прогнал – другие пришли… Не было их посулам числа!
Все узнавали – вблизи, вдали: слава о книге по свету шла.
Как долог и тяжек путь без конца (но хуже дорога, что в пропасть ведет)…
Брауну Смит был вместо отца – патрон, покровитель, опора, оплот.
Браун бродил, витая в мечтах, беден, печален, костляв, высок,
Вечно с улыбкой кривой на устах; тощ, словно волк, и как волк, одинок.
Браун, любивший шум и гам, Браун, привыкший шутить везде,
Пел свои песни тут и там, песни горланил – назло беде.
Вскоре, долг свой блюдя святой, свел знакомство он с нищетой.
Раз он стоял и думал: «Беда! Дна я, пожалуй, уже достиг…»
Кто же заметил его? Ну да – Джонс толстобрюхий, издатель книг.
Остановился рядом, смеясь; чек протянул: «Ну ТЕПЕРЬ – продашь?»
Браун на чек поглядел, скривясь: «Тысяча долларов? Прочь, торгаш!»
Браун на самое дно упал; где б заработать – искал весь день;
Он за копейки стихи писал, он сочинял, словно чья-то тень:
Подпись и слава – другим; а он душу в стихах разрывал подчас…
Голоден был он и изнурен – но, как и прежде, берег рассказ.
Как-то сидел голодный, в тоске, грыз карандаш, уставясь во тьму;
Скрипнула дверь на чердаке – брат его, Дик, явился к нему,
Бледен от страха… руки дрожат… ужас беднягу сводил с ума…
«Боже! Я деньги похитил, брат! Завтра – погибель, арест, тюрьма!
Есть еще шанс нашу честь спасти: нужно деньги вернуть назад;
Ровно тысячу надо внести. Рукопись стоит тысячу, брат?»
Браун взглянул, качнул головой (жалость терзала душу ему)
И произнес с улыбкой кривой: «Братец, готовься идти в тюрьму».
Мрак и нужда, к небу вражда… Но появилась как-то Она —
Толпам, трясине и тьме чужда; что так нежна была и нужна;
Схожа с тростинкой, тенью в тиши, словно нездешний печальный дух…
Две одиноких грустных души с неба Любовь осенила вдруг,
Радость вдохнула в тусклые дни, небо наполнила синевой;
Солнце увидели вновь они. Браун писал строфу за строфой.
В них утверждал он, что мир земной только для радости создал Бог;
Ей посвящал он – лишь Ей одной – тысячи искренних, нежных строк.
Джонсу отнес он стихи: «Ну как?» – «Я поразмыслю», – сказал толстяк.
Снова ворвалась беда – как взрыв: женщину боли свалили с ног;
Про истощенье и нервный срыв доктор твердил – седовлас и строг:
«Ей бы в Египет съездить, в Прованс…» – В сердце у Брауна – липкий страх:
Деньги! Где взять их? Ну хоть бы шанс…
Рукопись! Вот она, жизнь, – в руках!
Рукопись может спасти от бед! Долго сидел он, словно во сне…
После – достал наконец пакет, и рассказал обо всем жене.
Всё – и про друга последний час, рукопись эту, про свой обет:
«Что же мне делать? Продать рассказ, чтобы спасти тебя, – или нет?»
Долго лежала молча она, в стену уткнувшись, тиха, как мертвец,
Тени подобна, как лед холодна… И ответила наконец:
«Нет, дорогой мой! Клятва – свята! Я ухожу, тебя не виня…
Знай же, любимый, что рукопись та – повесть про Смита и про меня.
Вскоре отправлюсь я в мир иной… Я всё скрывала – прости, родной!»
Долго Браун сидел, оглушен – слезы текли по впалым
