Жена офицера. Я тебя отвоюю - Анастасия Дмитриевна Петрова
Он делает судорожный вдох и медленный выдох. Смотрит на меня так, словно сам забирает часть
моей боли, и от этого откровенного, беззащитного страха в его глазах у меня внутри всё
переворачивается.
— Я справлюсь, — пытаюсь улыбнуться. — Всё будет хорошо.
— Я знаю, — хрипло отвечает. — Просто... я ни хрена не могу сделать. Только сидеть.
— Сиди. Держи за руку. Это уже очень много.
В родильном блоке время теряет свои привычные границы. Анастасия встречает нас собранная и
спокойная. Ее мягкая улыбка и ободряющее поглаживание по плечу действуют как хорошее
успокоительное.
— Ну что, встречаем?
— Встречаем, — выдыхаю.
Глеб шагает за мной в палату. Дежурная акушерка делает шаг наперерез, чтобы остановить его,
но он переводит на нее такой тяжелый, немигающий взгляд, что она осекается.
— Я с женой, — говорит он.
И это не звучит как просьба. Это констатация неоспоримого факта.
Дальше всё превращается в череду медицинских манипуляций.
Меня переодевают, подключают к датчикам КТГ. По палате разливается монотонный стук
маленького сердца. Схватки становятся чаще, агрессивнее. Боль стирает границы реальности, и
я уже не могу сдерживать крик. Сил не остается, кажется, что тело вот-вот сломается пополам
от этого напряжения.
— Яра, смотри на меня, — Глеб нависает сверху, промакивает мой влажный лоб полотенцем. —
Только на меня.
— Я больше не могу...
— Можешь. Ты всё можешь. Вспомни, как я тебя тогда из воды вытаскивал. Ты же не сдалась.
Боролась.
— Там... — я судорожно хватаю воздух, — там было просто холодно! А тут больно!
— А я здесь. Держу тебя. И никуда не отпущу.
Я вцепляюсь в его пальцы с такой силой, что, наверное, ломаю ему суставы. Но он даже не
морщится. Железно держит мою ладонь, дышит со мной в такт, постоянно гладит по спутанным
волосам.
— Ты сильная, — шепчет он мне прямо в висок. — Самая сильная, кого я вообще знаю.
— Ты... меня не знал до этого... — выдыхаю сквозь зубы.
— Знал. И знаю. Давай, Яра. Потерпи. Еще немного.
А потом сквозь гул в ушах прорывается четкий голос Анастасии:
— Тужься!.
И я собираю все остатки сил, которых, казалось, больше нет. До потемнения в глазах, до
звона в висках, до хруста челюстей. Глеб продолжает что-то говорить, но я читаю только по
губам.
Весь мир сужается до одной единственной точки — туда, где прямо сейчас бьется, прокладывая
себе путь, наша новая жизнь.
— Еще раз, Ярослава! Умничка, еще!
Крик срывает связки. Я молюсь про себя — всем святым, в пустоту, лишь бы всё закончилось
хорошо.
И вдруг невыносимое напряжение обрывается. Наступает резкая, звенящая тишина.
А за ней плач.
Тонкий, требовательный, абсолютно живой звук, от которого внутри всё переворачивается.
— Мальчик, — с теплой, усталой улыбкой выдыхает Анастасия поверх маски. — Крепкий мальчик,
Ярослава.
На мою обнаженную грудь опускают что-то невероятно горячее, влажное и такое крошечное, что
я боюсь пошевелиться. Смотрю сквозь пелену слез и просто не верю.
Красный, сморщенный комочек. Глазки крепко зажмурены, рот возмущенно приоткрыт, крошечные
кулачки сжаты в знак протеста против этого нового, прохладного мира.
А на макушке — темные, влажные завитки. Совсем как у меня.
— Здравствуй, — шепчу пересохшими губами. Слезы нескончаемым потоком текут по щекам,
смешиваясь с потом. — Здравствуй, мой маленький.
— Яра... — Глеб совсем рядом. Я кожей чувствую его сбивчивое, тяжелое дыхание. Мужской
голос, привыкший отдавать жесткие приказы, сейчас надломлен и тих. — Можно... можно мне?
Я слабо киваю.
Акушерка помогает бережно перехватить малыша. Огромные, грубые руки Глеба принимают этот
невесомый сверток с такой звенящей осторожностью, будто ему доверили самую хрупкую вещь во
Вселенной.
Он замирает. Смотрит на сопящее личико и молчит. Поначалу кажется, что он даже не дышит,
боясь спугнуть момент. А потом я вижу то, чего не ожидала увидеть никогда. По небритой щеке
сурового подполковника скатывается капля.
За ней — еще одна, теряясь в щетине.
— Сын, — почти беззвучно произносит он, часто моргая. — Здоровый. Весь в тебя.
— А характер явно твой, — слабо усмехаюсь, чувствуя невероятное физическое опустошение и
одновременно абсолютную полноту жизни. — Слышал, как орал на весь родзал, стоило только
появиться?
— Ну и правильно. Мужик должен уметь заявить о себе, — Глеб сглатывает ком в горле и
наконец отрывает взгляд от ребенка, чтобы посмотреть на меня.
В его потемневших глазах плещется столько обнаженной, беззащитной нежности, что у меня
снова перехватывает горло.
— Спасибо тебе, Яра.
— За что?
— За всё. — чуть склоняется ко мне, прижимая к себе сына. — За него. За меня. За то, что
тогда не бросила.
Я с трудом приподнимаю ослабевшую руку, касаюсь его горячей, колючей щеки и стираю большим
пальцем влажную дорожку.
— Ты мой, — говорю я тихо, но очень твердо. — И я никуда не денусь.
Эпилог. Ярослава
Эпилог. Ярослава
— Игорек, стой! Куда, маленький!
Сын оборачивается на мой голос, радостно визжит и только прибавляет ходу. Его пухлые ножки
отбивают по паркету частую неровную дробь, и я уже готовлюсь к серьезной пробежке, когда из
кухни выныривает Глеб. Он перехватывает беглеца за долю секунды до неминуемого столкновения
с дверным косяком и плавно взмывает его под потолок.
Игорь заливается счастливым, заливистым смехом, смешно болтая в воздухе ногами.
— Куда собрался, командир? — улыбается Глеб, глядя на сына снизу вверх.
— Па-па! — Игорь деловито тычет пальцем сначала в Глеба, а потом, заметив меня, тянет
ручки: — Ма-ма!
— Умница мой, — я подхожу ближе и целую сына в теплую, пахнущую детским печеньем щеку. — А
ну-ка, скажи «деда» еще.
— Де-да!
Словно по заказу из гостиной выходит мой отец. Удивительно, но за этот год он будто скинул
десяток лет. Куда-то исчезла вечная суровая складка меж бровей, недовольство уступило место
спокойствию. Мы с Глебом больше не повод для его тяжелых вздохов, а уж когда на горизонте
появляется внук… папа окончательно теряет всю свою категоричность, превращаясь в абсолютно
счастливого человека. И сейчас, глядя, как он приехал ради первого дня рождения Игоря, я с
трудом верю, что еще год назад мы почти не разговаривали и с трудом находили общий язык.
— Кому деда? — отец расплывается в улыбке и тянет руки. — Иди
