Пулеметчик Федя - Павел Смолин
— По Клубу он работает третью неделю, — доложил я. — Клуб отвечает молчанием и стойкостью. Одну жердь потеряли, перебило. Гринюк поставил новую, потолще.
— Зачем потолще?
— Пусть растит калибр.
Шилов, оказалось, вёл и счёт — привычка от дощечки осталась: за три недели немец выложил по пустым лёжкам и по Клубу до сотни мин. По людям — ноль.
— Чей учёт? — спросил капитан.
— Красноармейца Шилова. Добровольный.
— Проверить можно?
— По воронкам, товарищ капитан. Они не врут. Им незачем.
Капитан молчал долго. Стоял у Клуба, смотрел на жердь, и в нём что-то пересчитывалось — это было слышно почти как лента в приёмнике.
— Нам в академии читали: устав есть обобщённый боевой опыт, — сказал он наконец.
Не мне сказал — жерди.
— Так точно. Только опыт ходит впереди устава. Устав его догоняет и записывает.
— А пока не догнал?
— А пока не догнал — вот. — Я показал на воронки. — Немец платит, мы учимся. Расход его, опыт наш.
Вечером он вызвал меня со схемой. Схему он перечертил сам, тушью, красиво: Изба значилась основной, Баня и Сельсовет — запасными номер один и два, Клуб — ложной, и всё это вместе называлось «система огня пулемётного взвода», и под системой стояла его подпись. Сани в тот же день вернулись из обоза с формулировкой «установка санная для манёвра огневыми средствами, изготовлена силами роты» — и по бумаге выходило, что изготовила их рота под руководством командования. То есть как бы уже немножко он.
Я не спорил. Опыт — как имущество: у кого бумага, тот и автор. А имущество всегда штаб переживёт. Лишь бы ездило.
— Одного не пойму, сержант, — сказал капитан, отдавая мне копию схемы. — Вы же знали, что её накроют. Знали — и строили.
— Знал, товарищ капитан. И строил.
— Зачем?
— Затем, что спорить с наставлением словами всякий может. А поле спорит воронками. Против воронок приёма нет.
— Где вы этому учились?
— В поле, товарищ капитан. Оно преподаёт без выходных.
— В академии таких, как вы, не было, — сказал он, и я не разобрал, жалоба это или зачёт.
— Будут, товарищ капитан. Война — заведение с ускоренным выпуском.
А через день пришла бумага, против которой не работали мои.
Старшина связи полка объявился с утра — тот самый, длинный и желчный, — и по тому, как он вошёл, я сразу понял: что-то переменилось. В прошлый раз он входил брать. В этот раз он входил по праву.
— Сержант, — сказал он, и слово «сержант» у него прозвучало официально, со всем уважением человека, у которого в планшете козырь. — Приказ по полку. Ознакомьтесь.
Приказ был короткий и правильный: «О сборе трофейных средств связи для доукомплектования штатных линий». Во исполнение указаний комиссии — той самой, нашей, февральской, — опыт применения трофейных средств распространить, средства сосредоточить в полковой сети, внедрять поэтапно. Подпись — командир полка.
Он бил моим же оружием, и бил грамотно. Против акта работает акт. Против приказа акт не работает: акт объясняет, откуда вещь взялась, а приказ говорит, куда ей идти, и второе всегда старше.
— Пилипчук, — позвал я.
Пилипчук пришёл, взял приказ, прочитал. Посмотрел подпись, число, входящий номер — всё как он умел, на просвет. Потом собрал свои бумаги — все, какие держал наготове, всю нашу телефонную оборону, — подровнял стопку и убрал в сумку. Молча. Я первый раз видел, чтобы Пилипчук складывал бумаги молча, и было в этом что-то от спуска флага.
— По описи, — только и сказал он.
— По описи, — согласился старшина связи. — Как положено.
Забирали вежливо. Старшина с бойцом ходили по хозяйству, как по чужому дому на поминках, — тихо, ничего не задевая. Аппарат с лёжек. Аппарат с чердака — Калужский снял трубку с гвоздя и подал сам; рука у него была писарская, аккуратная, а лицо — никакое. Кухонную нитку старшина отцепил лично, и на том конце что-то коротко квакнуло: Степаныч попрощался с ведомством.
Гусь провожал вынос по всей форме — орал на бойца с мешком от крыльца до ворот, и боец, надо отдать ему должное, шага не ускорил, только мешок перехватил повыше.
Дошли до колодки. Старшина взял её, повертел: гнёзда, контакты из гильз, всё подогнано, направления подписаны выжженным — «кухня», «чердак», «лёжки», «ручей».
— Кто делал?
Гринюк строгал у печки и головы не поднял.
— Столярная работа, — сказал Пилипчук. — По описи: колодка соединительная, одна штука.
— Хорошая работа, — сказал старшина связи, и в опись легло: «колодка соединительная, работы столярной, одна».
Гринюк на «хорошую работу» не отозвался никак, но стружка у него пошла тоньше.
Последним с полки сняли аппарат под брезентом — ручьевой, с мёртвой линии. Старшина приподнял брезент, посмотрел на трофейный ободранный бок.
— Этот куда? Линия, докладывали, обрезана.
— Линия обрезана, — подтвердил я. — Аппарат живой.
По ручьевому я, признаться, скучал ещё с комбатова ножа — молча, про себя, как скучают по соседу, с которым всю зиму ругались через стенку. Теперь выносили и стенку.
Старшина опустил брезент обратно и так и понёс — накрытым, как выносят клетку со спящей птицей. Расписался в описи, козырнул и в дверях всё-таки не удержался:
— Внедряем, сержант. Поэтапно. Как комиссия велела.
— Внедряйте, — сказал я. — Только кухню в сеть включите. Проверено: без кухни связь работает, но не живёт.
Он не ответил. Но я видел — записал. Не в блокнот. В себя.
В жилье стало тихо.
Поняли это не сразу — к вечеру. Колодка не щёлкала. Никто не крутил ручку, не говорил «Пулемётчик Федя у аппарата», кухня не перезванивала насчёт бачка. На столе, где стоял аппарат, осталось светлое пятно и четыре вмятинки от ножек, и по вмятинкам было видно: стоял он прочно и собирался стоять долго.
Степаныч пришёл затемно — сам, пешком, с котелком, — и с порога было ясно, что пришёл он не кашу принести, а по личному делу.
— Отвык я ногами-то, — пожаловался он, ставя котелок. — Иду и думаю: чего иду? Крутнул бы ручку — и весь разговор. Быстро портит человека цивилизация, Федя. Я при трубке три месяца прожил, а отвыкать буду до Берлина.
— Дойдём до Берлина — там телефоны в каждом доме. Выберешь себе с золотой ручкой.
— Мне с золотой не надо. Мне чтоб ты на том конце был, — сурово сказал Степаныч, забрал пустой бачок и ушёл, скрипя валенками, обратно
