Я вернулся за тобой - Полина Довлатова

— не закрываться», и потому что то, как он на меня смотрит...

На меня никто никогда так не смотрел. Как будто я — что-то невозможное. Что-то, чего не бывает.

— Иди сюда, — говорит он.

Я делаю шаг. Ещё один. Он сидит на краю кровати, и когда я подхожу, мы впервые оказываемся почти одного роста — моё лицо чуть выше его. Он кладёт ладони мне на бёдра — горячие, тяжёлые — и просто держит. Смотрит снизу вверх. Серо-голубые глаза — почти чёрные, только ободок радужки светится.

— Слушай меня, — говорит он. Медленно, чётко, как на инструктаже. — Сейчас будет так. Скажешь «стоп» — я остановлюсь. На любой секунде. Больно, страшно, передумала — «стоп», и всё заканчивается. Но, — его пальцы сжимаются на моих бёдрах, — думай сейчас, Алёна. Потому что я мужик, а не святой, и с каждой минутой останавливаться мне будет сложнее. Пока ещё могу — думай.

Я смотрю на него сверху — на жёсткое лицо, на шрам под щетиной, на морщинку между бровей, на всё это невозможное, невыносимое, ставшее за две недели самым родным на свете, — и понимаю, что думать мне не о чем.

Я подумала. Ещё в бане. Ещё вчера. Ещё, наверное, в ту грозу у камина.

— Я не скажу «стоп», — говорю я. И, чтобы он понял окончательно, добавляю то, что страшнее всего: — Я тебе верю.

Что-то происходит с его лицом. Опять — та самая ломка, тот сдвиг, будто рушится внутренняя стена. Он выдыхает — длинно, со стоном, сквозь зубы — и тянет меня на себя.

И мир переворачивается.

Я лежу на спине, на прохладной простыне, а он надо мной — огромный, горячий, заслоняющий собой весь свет, весь потолок, весь мир. И начинает меня целовать.

Всю.

Губы. Шею — долго, там, где пульс, где от его щетины по коже бегут искры. Ключицы. Цепочку — он проводит по ней языком, и я выгибаюсь. Грудь — и тут я перестаю понимать, где верх, где низ, потому что его рот горячий, а язык делает то, от чего я стону в голос и уже не стыжусь этого, стыд сгорел, весь, дотла. Рёбра. Живот, который дрожит под его губами. Бёдра — внутреннюю сторону, медленно, мучительно, — и когда его пальцы касаются меня там, где всё уже давно горит и плавится, я всхлипываю.

— Тихо, — шепчет он мне в кожу. — Тихо, Аленёнок. Я здесь. Никуда не тороплюсь.

И не торопится.

Он готовит меня — долго, терпеливо, невозможно нежно для человека, у которого «блять» вместо запятой. Его пальцы — медленные, точные, знающие моё тело, кажется, лучше, чем я сама, — доводят меня до той самой волны, что была у камина, и в день рождения, и я взлетаю на неё, цепляясь за его плечи, и рассыпаюсь с его именем на губах, и он ловит мой крик ртом, целуя.

А потом, когда я ещё плыву, растёкшаяся и невесомая, он поднимается надо мной.

И я чувствую его. Там. У самого входа.

И вот тут страх всё-таки приходит. Короткий, острый, инстинктивный, — тело сжимается само, до того, как я успеваю ему что-то приказать.

Он замирает. Мгновенно.

— Алёна. Глаза.

Открываю. Он надо мной — на локтях, чтобы не раздавить, и я вижу, чего ему стоит эта пауза: мышцы на его руках ходят ходуном, на висках блестит пот, челюсть сжата так, что желваки, кажется, сейчас прорвут кожу. Весь он — сжатая пружина, удержанная одной только волей.

— Смотри на меня, — говорит он. Хрипло, тяжело, но ровно. — Только на меня. Дыши. Вдох.

Вдыхаю.

— Выдох.

Выдыхаю.

— Умница. Ещё раз. И не зажимайся. Я — это я. Тебе нечего бояться. Слышишь? Меня — не нужно.

— Слышу... — шепчу.

Его ладонь находит мою — ту, что вцепилась в простыню, — разжимает мои пальцы и переплетает со своими. Крепко. Намертво. Как будто пристёгивает меня к себе.

— Держись за меня, — говорит он. — И дыши. На выдохе...

Он входит — резко, на выдохе, — и боль всё-таки есть. Острая, короткая, обжигающая, — я вскрикиваю, и слёзы сами выступают на глазах, и пальцы мои впиваются в его руку...

— Тш-ш. Всё. Всё, Аленёнок. Самое страшное — всё.

Он замирает во мне — весь дрожащий от сдерживания, взмокший, тяжёлый — и не двигается. Целует мои мокрые ресницы. Висок. Уголок губ. Шепчет что-то — бессвязное, хриплое, совсем не командное, — и ждёт. Ждёт меня. Хотя я чувствую, слышу, знаю, как ему это ожидание даётся.

— Больно? — спрашивает.

— Уже... уже меньше... — прислушиваюсь к себе. Боль отступает, тает, а вместо неё приходит другое — странное, полное, невозможное ощущение: он во мне. Мы — одно. Вот так это, оказывается, бывает. — Илья...

— Что?

— Не останавливайся.

Он стонет — глухо, сквозь зубы, как от боли, — и начинает двигаться.

Медленно. Сначала — совсем медленно, плавно, давая мне привыкнуть к каждому движению, и боль окончательно растворяется, перетекает, превращается — в жар, в тягу, в ту самую волну, только теперь она другая. Глубже. Полнее. Она идёт не снаружи — изнутри, оттуда, где он, и с каждым его движением поднимается выше.

— Вот так, — выдыхает он, чувствуя, как моё тело начинает отвечать, подхватывать, двигаться навстречу — само, неумело, жадно. — Вот так, Аленёнок... Не молчи. Хочу тебя слышать.

И я не молчу. Не могу молчать. Комната наполняется звуками, которых я за собой не знала, а он ловит каждый из них — губами, кожей, — и его ритм становится глубже, и его лоб прижимается к моему лбу, и наши переплетённые пальцы сжимаются до боли, и мы дышим одним воздухом, одним ртом, на двоих.

— Смотри на меня, — требует он, когда волна подходит к самому краю и мои глаза начинают закатываться. — Алёна. Глаза. Я хочу видеть.

Я смотрю.

В серо-голубое, почти чёрное. В самое дно.

И падаю.

Волна накрывает нас обоих — меня выгибает, выламывает под ним, я кричу ему в губы, и через секунду он срывается следом: рычит — по-настоящему, по-звериному, мне в шею, — и его огромное тело содрогается в моих руках, и я держу его. Я. Держу. Его.

Маленькая. Худенькая. Оленёнок.

Держу своего волка, пока он рассыпается, — и это, оказывается, самое